Глава 510 — Размышления Паромщика

Тот же самый день — и всё-таки немного другой.

День, когда Энкрид понял: приём, нащупанный в правой ноге, для левой работает иначе. А потом этот день повторился снова.

Иногда появлялся лодочник. Энкрид по-прежнему уважал его мнение и потому держал рот на замке.

Лодочник на такое уже даже не злился.

Этот ублюдок всегда был таким. Поэтому лодочник просто говорил то, что хотел сказать.

— Всё уже кончено, — произнёс он, словно бард, воспевающий отчаяние, и пахарь, сеющий семена безысходности.

Энкрид привычно пропустил его слова мимо ушей и лишь прокручивал в памяти, как собрать Волю в левой ноге и удержать её там, как прежде научился делать с правой.

Пусть перед ним говорят что угодно — он делал своё.

Когда он собирал Волю в правой ноге, ощущение было такое, будто он опускает меч прямым ударом. С левой он попробовал так же, но ничего не вышло.

Почему?

В конце концов всё упиралось в контроль. Казалось бы, надо просто двигать ею, как двигаешь рукой или ногой.

Волю нельзя было увидеть, но она исходила из его собственного тела — и всё равно не слушалась. Оставалось повторять. Повторять и снова повторять.

Пока Энкрид думал об этом, лицо смотревшего на него лодочника странно изменилось.

Глаза стали чуть шире, подбородок немного опустился. Этого хватило, чтобы весь облик стал иным.

И когда лодочник заговорил с этим новым лицом, другими были и голос, и смысл.

— Убавь.

Ни начала, ни конца. Энкрид моргнул, не сразу поняв, о чём тот.

Иногда ему казалось, что личность у лодочника не одна, но он впервые видел, чтобы перемена так явственно прокатилась по лицу прямо у него на глазах.

Лодочник тут же вернулся к обычному себе. Сегодняшний лодочник был из тех, кто получает удовольствие, без конца молотя всякую чепуху.

— Иди. Ступай и наслаждайся. Сегодняшним днём, где нет ни крупицы веселья — одна только мука.

Лишь пережив повторяющееся сегодня больше пятидесяти раз, Энкрид наконец уловил, как собирать Волю в левой ноге.

По ощущениям это было всё равно что заново учиться шевелить каждым пальцем.

Он точно чувствовал: она есть, она привязана к телу. Но, чтобы сдвинуть её, приходилось обращать внимание на каждую мелочь — и потом снова забывать, что ты на неё обратил внимание.

Иначе она никогда не станет естественной.

Как надо двигать пальцами, чтобы схватить меч у пояса?

Казалось бы, простейшее движение: просунуть рукоять между большим и указательным пальцами и сжать. Но за этим стояло всё — от того, как напрячь третий, четвёртый и пятый пальцы, до того, как удержать рукоять всей ладонью.

Приходилось заново учить всё. Даже не просто заново — будто он снова осваивал само дыхание.

То, что прежде делалось само собой, теперь надо было повторять осознанно, а потом возвращать обратно в область бессознательного.

Каждый шаг казался непривычным до странности. Но Энкрид считал: раз это можно повторять, значит, это просто.

Можно ли швырнуть огромный валун так же легко, как камешек в детской игре? Вот тогда и это было бы просто.

Такие мысли тоже приходили.

Пока Энкрид снова и снова проживал сегодня, он увидел многое.

С чего всё началось — с Аудина, изливавшего свет?

— Примите.

Это случилось, когда Энкрид неверно применил Волю и уже хватал ртом воздух. Саксен попытался дать ему странное лекарство. Энкрид не знал, что это такое, но сразу понял: вещь невероятно дорогая.

Круглая пилюля размером с два ногтя большого пальца. Розовая, с виду твёрдая.

Даже запах у неё был особенный. Стоило вдохнуть — голова прояснялась, а мир перед глазами становился резче.

Интуиция подсказывала: проглотишь — и не умрёшь.

— Это лекарство спасает любого, кто ещё не мёртв. Откажитесь от Воли.

Из слов Саксена выходило, что после пилюли Энкрид, возможно, останется развалиной, зато выживет.

В глазах Саксена горел незнакомый жар. Такой жар, будто он будет избивать Энкрида до самой смерти, если тот не проглотит лекарство.

Это было последнее средство Саксена, не способного молча смотреть, как Энкрид умирает. Энкрид отказался. Достаточно было стиснуть рот и держаться.

Умирающий Энкрид видел, как исказилось лицо Саксена. До такой степени, что он сам не был уверен, правильно ли увидел. Разве Саксен умел так смотреть?

Было и такое сегодня.

И было другое.

Однажды Энкрид снова шёл к смерти и боль подарила ему короткую отсрочку.

— Выходи!

Рем выбрал грубый способ. Воля выжгла Энкриду внутренности, и ему оставалось лишь несколько раз выдохнуть напоследок. Рем встал перед ним, и его волосы начали развеваться.

Энкрид не мог точно сказать, что именно делает Рем, но интуиция подсказывала одно.

Рем собирается сделать нечто похожее на свет Аудина и лекарство Саксена.

Так и было.

Это было шаманство под названием Возврат Жизни.

Тайный приём, пожирающий собственный срок жизни. В каком-то смысле его можно было назвать шаманством, похожим на пространственный перенос, которому подвергся Энкрид.

В каком смысле? В том, что здесь тоже требовалась удача.

Рем потерпел неудачу. Даже его выдающегося таланта и срока жизни не хватило, чтобы удержать душу умирающего.

Тело Энкрида снова начало коченеть.

— Чёрт!

В тот день Энкрид услышал злой голос Рема. И в тот же миг лицо Рема избороздили морщины.

Но этими тремя всё не кончилось.

Пока Энкрид учился направлять Волю в правую руку, в левую, в каждую часть тела и удерживать её там, он умирал снова и снова.

Если в нём оставалась хоть капля жизни, хотя бы один вдох, все пытались сделать что-то подобное.

— Возьми. Задержи это в теле. Ты сможешь жить.

Синар попыталась отдать ему жизненную силу, которую носила в себе. Зелёное сияние размером с кулак коснулось спины Энкрида — и пропало впустую.

— Кха…

В тот миг, когда эльфийская жизненная сила бессмысленно рассеялась, часть тела Синар тоже осыпалась пылью. Так исчезла одна её рука.

И всё же лицо Синар оставалось спокойным. Нет — на нём появилась слабая улыбка.

— Иди первым.

Был и такой сегодня: Энкрид увидел скорбную улыбку, которой Синар в обычное время никогда бы не показала.

— Отец, Господи!

Тереза громко возносила священный гимн.

— Я заключу тебя в своём мире.

Эстер сказала это, и в её глазах зажглись звёзды. Их сияние попыталось утащить куда-то тело Энкрида, в котором ещё теплился последний вдох.

Эстер собиралась на время запереть Энкрида в своём мире заклинаний и скрыть его от взгляда смерти. Уловка с использованием своеобразного проклятия — и, конечно, она не сработала.

— Куда это?

Проклятия были вотчиной лодочника.

К тому же Эстер даже не была готова как следует управлять заклинанием.

Заклинание сорвалось. Мана пошла вспять. За попытку силой воплотить свой мир Эстер заплатила глазами: оба лопнули с глухим хлопком.

Был и такой сегодня: казалось, будто Эстер плачет кровью.

По какой-то непонятной причине Фел взял Убийцу идолов и косо вонзил клинок себе в живот.

Это тоже не помогло. Фел лишь закашлялся кровью.

Такие дни — и другие — проносились перед глазами Энкрида. Утекали прочь. Как лоскут ткани, упавший в реку: намокает, тонет, исчезает из виду. Так одно сегодня за другим тонуло, уплывало, пропадало.

В каждом исчезнувшем сегодня каждый из них пытался что-то сделать. Энкрид смотрел на них и умирал. Умирал снова и снова.

— Приятно на это смотреть? — спросил лодочник.

Энкрид не ответил.

— Сдайся. Иди дальше. Я приготовил стены, которые ты будешь преодолевать одну за другой. Разве не этого пути ты сам хотел? — говорил лодочник.

Которое это было сегодня? Энкрид не считал. Смысла не было.

Из этого сегодня он мог выйти когда угодно, стоило только захотеть.

И всё равно упрямился. Лодочник говорил: путь неверен, Энкрид цепляется за пустое, зачем идти вперёд, если даже нет уверенности, что дорога правильная?

Скорее всего, лодочник был прав.

Его выбор мог оказаться ошибкой. И что с того?

Если понять можно только дойдя, значит, надо идти. Энкрид так и поступал.

— Разве ты не злишься на небо? — спросил лодочник.

— Разве не ненавидишь мир? — снова спросил лодочник.

— А богов, которые заставили тебя родиться в таком мире с таким талантом? Их ты разве не ненавидишь?

Найти, кого винить, легко. Лодочник неустанно склонял его к этому.

А иногда, прямо посреди речи, из него, как и прежде, вдруг выскакивала другая личность и бросала одно:

— Убавь.

Что убавить-то?

Личность, появлявшаяся лишь на миг, тут же исчезала. С какого-то момента лодочник перестал ограничиваться словами. Он начал ворошить воспоминания Энкрида.

Во сне явились те, кого он так и не смог защитить. Начался кошмар. Пришла тьма.

— Ты останешься один в земле, где не восходит солнце, и будешь беспомощно барахтаться, — сказал лодочник.

Но Энкрид уже прошёл этот путь. Он пережил это в пустыне.

Лодочник пытался отнять людей, ценности и смысл. У Энкрида же отняли лишь покой.

Ведь люди, ценности и смысл не исчезают только потому, что их больше не видно.

— Ты возжелаешь смерти.

Ему приснился кошмар: прилетевшая стрела пробила сердце насквозь.

— Взгляни прямо на тьму внутри себя.

Даже если он станет рыцарем, что сможет изменить один мечник?

Сумеет ли он пересечь пустыню?

Что такого великого в том, чтобы махать клинком и защищать нескольких человек?

Лодочник бормотал без конца. Без конца расшатывал Энкрида.

Пусть заблуждений больше нет — разве не осталось хоть немного копоти?

Осталось. Были раны, были шрамы, была боль. И всё же Энкрид знал, как идти вперёд. Поэтому он просто шёл.

Он переставлял ноги. К солнцу. К цели, имя которой — мечта.

Жить или умереть?

Поставишь ли жизнь на то, в чём нет уверенности?

Ради чего?

Энкрид видел нечто в кошмарах, в повторяющихся сегодня, в прошлом, где не сумел кого-то защитить, и в мальчишке, которого защитил, — мальчишке, мечтавшем стать травником.

Назови это светом — и оно станет светом. Назови цветком — и оно станет цветком. Назови звездой — станет звездой. Назови мечтой — станет мечтой.

В тот миг, когда он снова и снова повторял: свет, звезда, мечта, — взгляд вдруг распахнулся шире, и Энкрид увидел собственное тело со стороны.

Можно сказать, он уловил некий поток.

Он нашёл чувство — такое, которое трудно точно выразить словами.

«Не так».

Волю не нужно было двигать силой. Нет, вернее будет сказать иначе: только потому, что он пробивал путь до сих пор, теперь он понял, куда надо идти.

Осколок понимания, добытый в пустыне, соединился с прежними озарениями и встал на место.

Всё — от выпада, который он нащупал в первом сегодня, отчаянно сопротивляясь, до того, что понял, выбравшись из пустыни.

Сложное и простое.

Отбросить и смешать.

Энкрид так и не смог отбросить ничего из того, чему научился, что освоил и что понял.

Оара велела отбросить, а он вместо этого смешал всё воедино.

— Убавь, — говорил лодочник.

Что именно? Да какая разница. Волю, мечту, цель, честолюбие, желание — что бы он ни имел в виду.

Лодочник говорил: откажись.

Но у Энкрида не было ни малейшего намерения так поступать.

Он ничего не убавит и ничего не отбросит.

Мечтая стать рыцарем, он решил защищать всё, что у него за спиной.

И не упустит ни единого.

Клятву, данную в детстве, он обещал исполнить — звёздам, небу, солнцу и двум лунам.

Песня барда подарила мальчику мечту. Одна строка, словно падающая звезда, влетела в грудь, пробила дыру и оставила след.

Раз человек мечтает, разве он уже не достоин свою мечту осуществить? Энкрид повторял это себе бесчисленное множество раз. Так родилась вера. Пусть даже слепая — она не позволит сломить его волю.

Он больше не будет молча смотреть, как за его спиной умирает ребёнок.

— Нет, — ответил Энкрид.

Он не убавит. Это было заявление его воли.

В тот же миг в теле взвилась буря.

Волю не нужно было двигать силой. Ей надо было позволить быть. Требовалось лишь удерживать её.

Энкрид почувствовал ветер. Ветер, проходящий сквозь его тело.

Энкрид почувствовал солнечный свет. Свет, вошедший в тело и даривший тепло. Солнце и ветер смешались, окрасились оранжевым и заполнили всё перед глазами.

Энкрид прожил повторяющееся сегодня больше пятисот раз.

Он был слепцом, а место, куда его заперли, — лабиринтом. Но он ощупал каждый выступ, запомнил каждый шаг и в конце концов выбрался.

— Воистину безумец.

Восхищённый голос лодочника отдалился, и само его присутствие исчезло.

Энкрид моргнул — и увидел любимый час дня. Время заката. Небо было совсем близко. Оранжевый свет, заполнявший всё перед глазами, оказался закатным заревом.

Казалось, протяни руку — и ухватишь облако. Казалось, взмахни сейчас мечом — и рассечёшь любого противника. Сила кипела во всём теле.

Ощущение всемогущества наполнило его до краёв. Он отчётливо видел каждый взгляд, устремлённый на него.

И всё же, несмотря на чувство, будто он способен на всё, Энкрид предельно ясно различал, что должен сделать и за что браться не стоит.

Он также понимал, как удерживать это без конца поднимающееся в нём ощущение всемогущества — и Волю, из которой оно рождалось.

— Надо немного поспать, — сказал Энкрид и закрыл глаза.

На него смотрели без тени улыбки. Один из них шагнул вперёд и подхватил его под спину.

* * *

— Это оно? — прозвучал голос Синар.

Рофорд подхватил Энкрида, поддержав за спину. Просто оказался ближе остальных.

Другие даже не шелохнулись. Впрочем, ничего страшного. Даже рухни Энкрид навзничь, затылок он себе не расколол бы.

К тому же все были слишком потрясены и не могли вымолвить ни слова.

Синар спрашивала не его одного. Вопрос был брошен в пустоту — и сразу всем.

— Похоже, оно, — ответил Рем.

— Оно, — подтвердил Саксен.

— Не Отец ли помог ему? — изумлённо пробормотал Аудин.

Рагна снова и снова сжимал и разжимал рукоять меча.

Луагарне надула щёки, но звука издать не смогла. Слишком была потрясена.

В случившемся не разобрались только двое.

Рофорд и Фел.

Что это вообще было? Рофорд ничего такого не чувствовал. Он просто среагировал телом на слова «надо немного поспать» и двинулся.

Фел по привычке держался за рукоять Убийцы идолов и склонил голову набок.

Что-то явно случилось, что-то изменилось, но вот что именно — он не понимал.

Зато внезапно случилось другое: его вдруг захлестнуло воодушевление. Он смотрел на Энкрида: тот жрал как не в себя, спал, отдыхал, потом безмолвно уставился на закат, медленно моргнул несколько раз и рухнул — и по спине Фела прошла дрожь.

Ему захотелось немедленно вскочить и взмахнуть мечом. Надо было что-нибудь сделать.

Фел оторвал задницу от места и ушёл. Направился в тренировочный двор. Сдержать этот внезапный порыв он просто не мог.

Будто кто-то силой впихнул ему в тело желание действовать.

С Рофордом было примерно то же самое.

Он тоже ощутил дрожь, а вместе с ней — что-то похожее на понимание.

На обоих повлияла Воля, сама собой хлынувшая из Энкрида.

Эстер, сидя на месте, открыла только один глаз.

Приоткрытым глазом, усиленным частицей мира заклинаний, Эстер увидела огромную звезду.

«Что он сделал?»

Она не знала. Но одно было ясно: этот человек осуществил мечту, о которой постоянно твердил.

— Чего только не увидишь, — сказал Рем.

Все чувствовали примерно то же самое.

Саксен, Аудин, Рагна, Луагарне — все.

Фроку с чутьём на талант и вовсе казалось, будто всё это сон.

Случившееся было настолько невероятным.

Энкрид так и провалился в беспамятство и очнулся лишь через неделю.

За это время произошло кое-что ещё, но для всех главное было не в этом.

А проснувшийся Энкрид подумал вот что.

Ничего не изменилось.

Он просто сделал один большой, настоящий шаг вперёд.

Эту мысль ему подсказывала Воля, теперь естественно державшаяся в теле.