Глава 512 — Он был именно таким человеком

Рем, Рагна и Саксен переглянулись и кивнули друг другу. Договорились.

Луагарне, сидевшая перед ними на корточках, тоже кивнула и сказала:

— Неповиновения не будет.

— Если только никто не начнёт мутить грязные трюки.

Рем говорил, водя точильным камнем по лезвию топора.

— Давай уже бросай.

Саксен, державший в левой руке деревяшку, а в правой — кинжал, подхватил вслед за ним. Кинжал в его пальцах двигался — и сырое дерево с сухим шорохом резалось и крошилось, точно масло.

— Бывало, заблудимся — и решаем дорогу костью.

Рагна тоже вставил слово. Золотоволосый гений разминался, даже не убрав меч в ножны.

Вид у него был такой, будто он ждал чего-то вполне определённого.

— Вот поэтому ты и плутаешь.

На эту нелепую фразу Рагны Рем отреагировал сразу.

— Кто?

Рагна невозмутимо переспросил. Кто плутает? Понятия не имею.

И тон, и вид у него были такие, будто он искренне не понимал, о чём речь. Рема это задело.

— Ты.

Ш-ш-шух.

Рем развернул топор — не лезвием, а концом топорища к Рагне. Слово он подкрепил шаманством, вложив в него волю. Приём создавал невидимое давление.

Рагна чуть повернул кисть с мечом, направив лезвие к Рему.

Колдовской приём, давивший на него, рассекла воля, лежавшая на клинке.

Ни победы, ни поражения тут не было. Так, игра руками.

Конечно, раз уж этим занимались они двое, игра вышла на уровень серьёзного поединка. Но смысл это имело только для тех, кто вообще способен такое заметить.

А тот, кто способен, лишь покачал бы головой над их ребячеством.

— Если ты завидуешь моему таланту проводника, ответ один: усерднее совершенствоваться, — сказал Рагна.

— ...Да, я как раз подумал: проще сначала убить тебя. И чего я тут вообще распинаюсь? — без паузы ответил Рем.

— Если бы можно было убивать, всё бы уже давно закончилось, — сказал Саксен, глядя на них, и поставил на землю вырезанную фигурку.

Фигурка изображала двух человек с наполовину перерубленными, болтающимися шеями; один странно походил на Рема, другой подозрительно напоминал Рагну.

Стань Саксен скульптором, и там бы добился величия.

Хотя одним талантом это тоже не объяснялось: он тренировался находить и вскрывать слабые места разных рас, работал с чувствами, да ещё много лет резьбой занимался как хобби.

Когда напор всех троих стал не просто свирепым, а почти удушающим, Луагарне хлопнула ладонью по земле.

Бугристая ладонь фрока ударила в грунт, и раздалось глухое «тон».

— Сосредоточьтесь.

После её слова напор троих ослаб.

Если они не собирались всерьёз перебить друг друга, сейчас правильнее было доверить исход рукам этого фрока.

Трое убрали напор, и Луагарне, убедившись в этом, коротко кивнула. Потом накрыла рукой стоявший на земле стакан.

Какая игра лучше всего проверяет в споре не только мастерство, но и удачу?

Обычные камень-ножницы-бумага оказались бесполезны: определить, кто из троих выше, не вышло.

Каждый дробил движение, без конца менял руку, в реальном времени следил, что показывает другой, и тут же пытался переставить собственные пальцы. Начались сплошные натяжки и уловки.

Последний удар нанёс Рем. Он сложил руку так, что это было уже не кулак, не камень и не ножницы.

Большой и указательный пальцы он вытянул, а остальные три согнул так, что ладонь оставалась видна.

— Это особая техника моего рода: ножницы, камень и кулак, смешанные воедино. Ножницы со сталью внутри.

Натяжка чистой воды.

— Мой кулак разобьёт всё, чем бы его ни обернули, — сказал Рагна.

— А разве не очевидно, что ножницами можно разрезать камень? — добавил Саксен, и стало ясно: конца этому не будет.

В итоге для поединка им понадобился свидетель. Им стала Луагарне. Так они решили выяснить всё костью, и теперь фрок держала стакан с костью внутри.

Ж-жик!

Но что бы ни задумали, всё редко идёт по плану: скользкая кожа фрока выпустила стакан. Вверх взлетела только её рука. Масло проступило на ладони, пока она смотрела на троих, источавших напор.

— Ах, скользко.

Свидетеля они выбрали неудачно. Или неудачно выбрали игру.

— Ну вы и бездельники. Правда.

Подошедший тем временем Крайс забрал стакан. Он пустил в ход навык, нажитый в молодости в игорном доме. Никто не успел его остановить, да никто и не хотел.

Кто угодно. Просто встряхни этот стакан и покажи кость.

Именно это говорили три пары убийственных глаз.

Крайс взял стакан и резко затряс.

Карарарак!

Внутри деревянного стакана закрутилась кость.

У кости было шесть граней. Две старшие цифры выбрал Рем, две средние — Рагна, две младшие — Саксен.

Шарарах. Тук.

Рука Крайса остановилась, и спрятанная под стаканом кость замерла на земле.

— А ради чего мы вообще это делаем?

Старая привычка — та самая пауза, когда перед открытием стакана незаметно нагнетаешь атмосферу, — всплыла сама собой. Крайс сделал вид, будто сейчас поднимет стакан, но остановился и спросил.

— Открывайте уже, брат. А то вас убьют.

Такой любезный совет дал Аудин.

К тому же три пары глаз, уставившихся на руку Крайса, и без того неприятно жгли кожу.

Даже разбойник с ножом у самого лица показался бы не таким страшным, как эти три взгляда.

Крайс поднял стакан.

Выпала пятёрка.

— Я знал, Мать-Медведица мне поможет.

Рем рассмеялся, Саксен покачал головой, а Рагна с тихим «хм» впился взглядом в кость.

Может, прямо сейчас разрубить её и сделать вид, что ничего не было? Он как раз об этом думал.

— Думаю, хватит уже.

Слова Энкрида, стоявшего у края тренировочного двора, заставили Рагну отказаться от этой мысли. Если разрубить кость, порядок придётся определять заново. А Энкрида и так заставили ждать слишком долго.

Только вчера, после пробуждения, стало ясно, что Энкрид стал рыцарем.

— Дайте мне день, чтобы немного отшлифовать.

Вместо согласия на спарринг Энкрид покачал головой, и шлифовать его помогал Аудин.

— Бей, — сказал Энкрид.

Так началась тренировка, которую называли ударной техникой.

Пах — сначала лёгкий удар кулаком.

Бах! А позже — и кулаки, в которые Аудин вкладывал уже толику настоящей силы.

— Если станет тяжело, скажите, брат, — сказал Аудин.

А Энкрид с полудня и до самого вечера не переставал принимать удары.

Аудин обливался потом, а зрачки Терезы, наблюдавшей за этим, дрожали.

«Разве можно вот так принимать его кулаки?»

Рыцарь он там или кто — уже одно то, что Энкрид держался, казалось невероятным.

Аудин вставал в стойку и бил, разгоняя удар вращением, которое шло от щиколотки через колено к пояснице.

Мало того, поверхность кулаков Аудина была почти как сталь. От бесконечных тренировок руки стали не просто толстыми — твёрдыми.

Такой кулак сам по себе можно было смело назвать булавой.

Значит, Энкрид сейчас выдерживал примерно то же самое, что удар булавы, которой со всей силы размахнулся могучий воин.

И даже под такими ударами не издал ни стона.

Не один раз. Десятки раз — и всё равно ни звука.

— Железный панцирь какой-то.

Луагарне, наблюдавшая со стороны, восхищённо выдохнула. В горле у неё то и дело раздавалось «курр-курр».

Щёки у неё урчали радостнее, чем в тот раз, когда она после нескольких дней без воды попала под дождь.

— Как он это делает?

Луагарне пробормотала это не Энкриду. Просто вслух, для себя.

Она решила, что сначала должна сама посмотреть на нынешнего Энкрида и разобраться в нём. Даже отдельно сказала: если появятся вопросы к Энкриду, тогда и задаст.

А до тех пор, мол, оставьте его в покое, она сама понаблюдает.

В нынешнем Энкриде было полно всего, что будило её исследовательский азарт. Раньше это по большей части было ожидание; теперь же появилось нечто большее.

Разве он и сейчас не ломал её предположения одно за другим?

Луагарне не хотела утолять всё это парой коротких ответов.

Способы, которыми фроки удовлетворяют свои желания, вообще бывают несколько своеобразными, так что Энкрид счёл это вполне понятным.

Дел у него самого хватало.

Он проверял себя, пробуя одно за другим.

Так и прошёл целый день.

— Вам не тяжело?

До такого вопроса дошла Тереза, которая всё это наблюдала, но Энкрид оставался спокоен.

Немного пота. Синяки по телу тут и там.

И сказать-то следовало: всего лишь синяки.

Ведь оставили их кулаки Аудина — приделанные к телу, которое бог, наверное, создал по ошибке.

— Терпимо. В целом неплохо, — ответил Энкрид.

По виду он был погружён в какие-то мысли, но Тереза этого не заметила. Слишком уж невероятным казалось то, что происходило у неё перед глазами.

— Если убрать Волю и держаться телом, вы станете ещё крепче, брат, — сказал Аудин, истекая потом.

Терезе казалось, что таким мокрым она его ещё не видела.

Вот сколько души он вкладывал в каждый удар. Но ещё удивительнее было то, что Энкрид потел меньше.

После такого. После этих кулаков.

Тут было чему удивиться.

Так Энкрид провёл день. А на следующее рассветное утро Рем, Саксен и Рагна начали спорить, кто первым выйдет против него на спарринг; камень-ножницы-бумага развалились из-за натяжек и грязных уловок, и вот теперь всё дошло до нынешнего положения.

После сезонных дождей в последнее время осадков не было, земля высохла, и даже лёгкий ветер поднимал пыль.

Шур-шур.

Несколько травинок, упавших сбоку, подхватило ветром и унесло в сторону.

Крайс, сидевший на корточках в углу тренировочного двора и бросавший кость, отступил — и место освободилось само собой.

Энкрид встал, держа Акер.

— Насколько глубоко пойдёте? — спросил Рем без всяких вступлений, но Энкрид понял сразу.

Если принять полную серьёзность за десять, до какой глубины он собирается дойти?

— Пять, — ответил Энкрид.

Если вести спарринг всерьёз, кто-нибудь мог и погибнуть.

— Я пока плохо управляюсь. Осторожнее, — сказал Энкрид, и Рем рассмеялся.

— Это вы кому говорите? Заблудышу? Дикой кошке? Или младшему медвежонку, который теперь один отстал и свалился в депрессию?

Рем почитал Мать-Медведицу, но другого медведюгу цеплял безо всякой жалости. После возвращения он ещё и стал называть Аудина младшим.

Ну, Мать-Медведица и дикий медведь — вещи разные.

Различать и разделять Рем умел отлично.

Потому с самого детства и мог жить бок о бок с шаманством.

Если как следует научиться различать, не совершишь такой тупости, как пойти на поводу у призрака.

А если различать не умеешь, примешь в тело демона и начнёшь вываливать десять тысяч призраков. Идиотская выходка, да и только.

— Моё оружие — ниспосланное. Так что какой-нибудь недоделанный магический меч с ним не справится. У него есть собственное «я».

Эго-оружие — так в целом называли оружие с собственной личностью. Слова из далёких легенд и хроник, но сами такие вещи всё-таки существовали.

Ниспосланное оружие Рема обладало чувствами. Поэтому в зависимости от перепадов этих чувств сила, которую оно выпускало, немного менялась.

Говорят, где есть достоинства, там есть и недостатки.

Как проводник для шаманства оно было нестабильно — это минус.

А плюс состоял в том, что, когда его прорывало, оно буйствовало как безумное.

В такие моменты Рем, честно говоря, был уверен: справится, даже если на него нападут сразу трое рыцарей.

Разумеется, речь шла о рыцарях в пределах обычных представлений Рема.

Ведь рыцарь рыцарю рознь.

Бывали люди вроде Оары, а бывали рыцари Азпена. И те и другие поднялись на вершину рыцарства, но, если смотреть холодно, разница между ними всё же была.

Впрочем, любой бой надо сначала провести, а уж потом говорить наверняка. Так что зарекаться не стоило.

Рем думал обо всём этом и протягивал свой топор, когда Энкрид вдруг сказал странную вещь.

Для Рема это прозвучало как полная чушь.

— У тебя тоже?

— Что значит «тоже»?

— Мой меч тоже разговаривает.

— Разговаривает?

Если оружие не просто выражает чувства, а говорит, его надо называть демоническим мечом? Или священным мечом?

К счастью — если это вообще можно назвать счастьем, — ни тем ни другим Акер не был.

Энкрид ещё полдня назад, поговорив с мечом, понял, что Акер в его руках — оружие исключительно необычное.

— Да, только в основном мелет всякую ерунду.

Как раз в этот момент Акер загудел, и через сознание до Энкрида донеслись слова, понятные только ему: «Эй, ерунду? Думаешь, часто попадаются мечи, в которых заключена мыслеформа прежнего рыцаря?»

— Потом поговорим, — пробормотал Энкрид.

Эго-меч там или что угодно ещё — сейчас ему предстояло сойтись с Ремом.

— Вот это правильно.

Рем тоже согласился с тем, что Энкрид сказал своему мечу. И вместе с этим выбросил из головы лишнее. Во время боя нужно думать только о бое. Начнёшь переживать, как сбежать, что делать потом, — и не покажешь даже половины настоящей силы.

Его противник — командир, который через пробуждение постиг Волю. Недооценки быть не могло.

Покажите же, насколько вы изменились.

Не было ни команды начать, ни какого-либо знака. Рем просто взмахнул топором. Энкрид в ответ взмахнул мечом.

Топор Рема оказался чуть быстрее, но Энкрид почти не уступал. Даже если смотреть внимательно, разницу в скорости было трудно уловить.

Дзанг!

В точке, где встретились Акер и топор, брызнули искры, а синие глаза Энкрида сузились в длинные щели.

Энкрид шагом сократил дистанцию, и следом меч пошёл снизу вверх.

Серия ударов рассекала промежутки между вдохами. Рем в тот же миг опустил топор.

Дзанг!

Второе столкновение. Затем Акер и топор бессчётно сходились и расходились — как взбалмошные любовники, которые то рвут связь, то снова тянутся друг к другу.

После десятков таких встреч и расставаний Рем отступил.

«Что это такое?»

Он снова удивился. Плечи Энкрида слегка ходили. Рем нарочно чаще сталкивал оружие с его мечом. Бил клинком в клинок снова и снова.

У него был замысел. Рагна и Саксен, пожалуй, сделали бы то же самое.

Хорошо, что Энкрид научился сдерживать чувство всемогущества, но дальше был другой, ещё более важный вопрос.

Надо было увидеть предел Воли.

Когда она истощится? Сначала смотришь на предел, потом учишься рассчитывать и применять силу.

Рем считал это следующим этапом.

С шаманством было примерно так же.

Но...

— Вам не тяжело?

— Уже устал?

Тело Энкрида уже кричало от напряжения, но Воля внутри него оставалась такой же, как в самом начале. Она будто превратилась в неиссякаемый источник, из которого вода била без конца.