Глава 10 — Первый бой Максимуса

Ранним утром гладиаторы уже были на ногах. Гамилькар взял с собой несколько человек и в заднем дворе храма, среди закопчённых котлов и грубых печных камней, велел варить ячменную кашу и печь хлеб. Дым тянулся низко, цеплялся за стены; от влажных дров пахло кислым, от теста — тёплой мукой, и этот мирный запах казался почти насмешкой над тем, что ждало их впереди.

Спартак тем временем послал Альтоникса к Капуе. Тот должен был выдать себя за простолюдина: сел на коня, навьюченного гладиаторским снаряжением, и отправился разузнать, что происходит в городе. Поэтому, когда Вибий вывел войско из ворот, весть уже успела вернуться к Спартаку.

Позавтракавшие, окрепшие гладиаторы не испугались того, что врагов было больше. Напротив: среди них прошёл глухой, нетерпеливый ропот, тот самый, какой поднимается в клетке перед выпуском зверей. Они хотели драки. Они ждали её.

Началась подготовка.

Оружия, захваченного накануне вечером, на всех не хватало. По слову Спартака сначала вооружили тех, кто умел драться лучше других. Максимусу места в этой очереди не нашлось. В конце концов ему достался один только кухонный нож.

Он посмотрел на короткое лезвие, на жалкую деревянную рукоять — и молча сжал зубы.

Это была не уличная свалка, где можно ударить первым и исчезнуть в переулке. Это была война. Врагов больше, они в строю, на них доспехи. Идти на такое с кухонным ножом значило не храбрость показать, а собственную глупость.

Максимус огляделся и поступил так же, как несколько его товарищей: ушёл к дубовой роще, выбрал толстую и сравнительно прямую ветвь, с хрустом отломил её, обтесал один конец и заострил. Получилось не копьё, конечно. Палка с надеждой на копьё.

Но всё же лучше, чем нож.

Даже стоя в задних рядах, Максимус почувствовал, как у него пересохло во рту, когда увидел, как приближаются враги: вооружённые, сомкнутые, с щитами, с копьями, с кожей и металлом на плечах. Земля под их шагами будто стала твёрже. Воздух — гуще.

Когда Спартак первым бросился вперёд, Максимус тоже побежал вместе со всеми. Он бежал, слыша хриплое дыхание слева, стук подошв справа, звон ремней и оружия; но страх, холодный и липкий, сам собой придерживал его за плечо, и ноги невольно замедляли шаг.

А потом он увидел, как Спартак и те, кто шёл с ним в первых рядах, ударили в капуанский строй.

Строй не выдержал.

Передняя линия была смята, словно сухой плетень под напором быка. Капуанцы закричали. Кто-то споткнулся. Кто-то развернулся. В одно мгновение то, что ещё недавно казалось войском, стало толпой бегущих людей.

Победа пришла так быстро, что Максимус на миг не поверил глазам.

Затем в груди у него словно лопнула тугая верёвка.

«Вот когда надо показать себя. Когда же ещё?»

Он бросился следом за остальными.

Максимус был высок, ноги у него были длинные; доспеха на нём не было, щита тоже, и потому он летел по траве почти налегке. Очень скоро он настиг одного из беглецов. Выставил перед собой заострённую палку, ударил в спину. Остриё не пробило кожаный панцирь, но толчок оказался силён: капуанец захрипел, потерял равновесие и рухнул лицом вниз.

Максимус даже не остановился.

Размах.

Палка тяжело опустилась на голову другому беглецу. Тот вскрикнул — коротко, визгливо, совсем не по-воински, — и повалился набок.

Этот крик не испугал Максимуса.

Он раззадорил его.

Максимус сделал ещё несколько шагов, догнал третьего, ударил снова. Потом ещё. В руках уже дрожала не палка — дрожали мышцы, разогретые бегом, страхом и внезапным упоением.

Трое. Четверо.

Когда остальные беглецы ушли слишком далеко и догнать их стало невозможно, Максимус остановился. Воздух горел в груди. Он обернулся и увидел, что товарищи уже прибирают поле: с мёртвых стягивали доспехи, раненых, лежавших на земле, добивали короткими ударами, тех, кто не успел бежать и сам бросил оружие, сгоняли в одну кучу.

Совсем недавно, ещё вчера, когда он видел, как гладиаторы убивают тяжелораненых товарищей, ему было муторно от этой жестокости. Теперь же, глядя, как добивают капуанцев, он почувствовал только лёгкую, неприятную судорогу где-то под рёбрами.

И всё.

«Неужели я уже привыкаю?..»

Он опустился прямо на траву, вытянул ноги и стал жадно хватать воздух. Солнце, мягкое, почти ласковое, пробивалось сквозь листву и ложилось ему на лицо, на грудь, на руки. Тепло было удивительно мирным.

От этого становилось хуже.

— Максимус, — раздался рядом голос, — не думал, что ты, щенок, так быстро бегаешь. Разом троих уложил.

Максимус повернул голову. Перед ним стоял Торкват, крепкий галльский гладиатор, один из тех, кто прежде смотрел на него сверху вниз — как, впрочем, почти все. Теперь в его лице мелькало нечто похожее на одобрение.

«Значит, не зря я гнался как бешеный».

Максимус поднял правую руку и растопырил пять пальцев.

— Не троих, Торкват. Пятерых. Пятерых врагов я свалил. Но если бы не вы, если бы вы первыми не проломили их строй, мне бы так легко не досталось. А ты, будь без доспеха, наверняка бегал бы быстрее меня и убил бы больше.

Торкват был человек прямой и простоватый. Лесть вошла в него легко, как вино в пустой желудок. Он широко осклабился.

— Не спеши. После этой победы оружия и доспехов у нас прибавилось. В следующий раз пойдёшь рядом с нами — со щитом и копьём.

Странная тоска, успевшая подкрасться к Максимусу, отступила. Одобрение Торквата согрело лучше солнца. Даже усталость показалась легче. Максимус упёрся ладонью в землю, поднялся и уже хотел сказать: «Давай помогу снять доспех», — как неподалёку поднялся шум.

Спорили Спартак и Крикс.

Крикс требовал перебить всех пленных. Пусть римляне испугаются.

Спартак был против. Он говорил, что пленных следует отпустить. Эти трусливые капуанские солдаты сами разнесут слух о том, насколько страшны беглые гладиаторы; в следующий раз Капуя подумает дважды, прежде чем отправлять против них войско, а значит, они выиграют время. Кроме того, милость к пленным смягчит ненависть капуанцев и поможет им действовать в Кампании, пока отряд будет расти.

Торкват, до сих пор слушавший молча, буркнул себе под нос:

— В словах Спартака что-то есть.

Максимус удивлённо посмотрел на него. Галлы в отряде обычно держались Крикса, считали его своим вожаком и поддерживали во всём. Приятно было увидеть среди них хотя бы одного, кто не кивал слепо вслед за чужим гневом.

Потом Максимус перевёл взгляд на Спартака, всё ещё убеждавшего Крикса. То, что он сказал прошлой ночью, должно быть, всё-таки задело этого человека. Спартак не был упрямцем, который слышит только собственный голос. Он умел принимать чужую мысль, если в ней находил пользу.

А значит, когда-нибудь — не теперь, но позже — его, быть может, удастся убедить вывести войско из Италии.

Эта мысль неожиданно придала Максимусу уверенности.

Спартака поддержали Гамилькар, Эномай, Альтоникс и другие. Пленных заставили снять доспехи и отпустили в одних туниках.

Крикс стоял с чёрным лицом и молчал.

Спартак же посмотрел на груду оружия и снаряжения, выросшую на земле небольшой горой, и сказал Гамилькару:

— Позови Максимуса. Пусть пересчитает, что мы взяли.

Максимус принял поручение с готовностью и вскоре закончил подсчёт.

Гамилькар подошёл к Спартаку и доложил:

— В этом бою убито пятьдесят восемь человек, взято в плен сто тридцать семь. Добыча: сто девяносто пять кожаных панцирей, триста двадцать кожаных шлемов, двести шестьдесят один короткий меч, четыреста пятьдесят два копья и пятьсот длинных щитов.

— Большая добыча, — в глазах Спартака вспыхнуло удовлетворение. — Теперь все наши братья будут вооружены. А у нас потери?

— Трое легко ранены.

Спартак оглядел тех, кто стоял рядом, и усмехнулся:

— Слишком уж легко досталась победа. Добрые люди эти капуанцы: узнали, что нам не хватает оружия, и сами принесли.

Вокруг загоготали.

Крикс холодно бросил:

— Капуанцы — мягкотелые щенки. Это все знают. Их разбить нетрудно. А вот римляне — другое дело.

— Верно, — Спартак сразу посерьёзнел. — Поэтому мы должны как можно скорее идти на юг, к Везувию. Там надо расширить отряд и принять римскую армию, когда она придёт, опираясь на горы и местность. Это оружие досталось нам не просто так. Пусть братья надевают всё, что могут. Остальное, Гамилькар, пока будет на тебе: придумай, как унести всё с собой. Максимус поможет.

— Сделаю, — коротко ответил Гамилькар.

На этот раз, услышав имя Максимуса, Крикс только фыркнул и не стал возражать. Он видел, как тот первым гнался за беглецами и валил их одного за другим; видел и то, как Максимус держался прошлой ночью. Неприязнь не исчезла, но в ней уже появилась трещина.

Когда Гамилькар передал приказ, первой мыслью Максимуса было:

«Значит, я теперь при обозе? При припасах? И, выходит, можно будет не лезть в первый ряд?»

Он не колебался ни мгновения.

— Хорошо, — сказал он. — Что делать сейчас?