Глава 14 — Без названия
Милый маленький домик, залитый солнечным светом.
— Мама!
Девочка с розовыми волосами и желтыми глазами выбежала навстречу, сжимая в руках цветы, которые она сорвала для своей матери.
У ребенка не было отца, и люди, вместо того чтобы порицать ушедшего мужчину, указывали пальцами на мать, растившую дитя в одиночку.
— Говорят, эта женщина из того дома родила ребенка еще до замужества?
— С виду такая кроткая, а на деле — распутная девка.
Даже когда многие шептались у нее за спиной, она не пряталась.
Ребенок был плодом любви, в этом она не сомневалась.
Отец девочки обещал вернуться, и она верила в его слово, поэтому держалась с достоинством.
Она часто перебирала пальцами кулон на цепочке, висевшей у нее и у дочери на шее.
Это был знак, который оставил ей мужчина перед уходом.
Девочка принесла полевые цветы, названия которых не знала, и поставила их в щербатую кружку.
Тогда мать гладила ее по голове, и девочка обожала этот жест, ставший для них негласным обещанием.
Раньше она работала учительницей для детей.
Деревушка была совсем крошечной, доход невелик, но дети тянулись к ней, а жители порой делились едой.
Однако в тот момент, когда незамужняя женщина родила ребенка без мужа, она в глазах общества стала распутницей: ее уволили, а затем и вовсе выгнали из деревни.
Беременной она скиталась из деревни в деревню, родила ребенка и с трудом обосновалась на новом месте, но клеймо «женщины с ребенком, но без мужа» так и не смогла с себя смыть.
И все же женщина старалась полюбить свою дочь.
Она старалась, прилагала усилия, снова и снова, изо всех сил пытаясь полюбить ребенка.
Когда девочке исполнилось четырнадцать.
Ближе к закату она снова вернулась домой с охапкой полевых цветов.
В то время, когда багряный свет заливал маленький домик, девочка всегда готовила ужин вместе с матерью, и это время она любила больше всего на свете.
— Мама, я пришла!
Девочка вошла в дом, торжествующе объявляя, что сегодня нашла много красивых цветов. Но вместо матери ее встретил большой дорожный чемодан.
— …Мама?
Женщина, которую назвали «мамой», посмотрела на свою маленькую и худенькую дочь.
— Рейна, я пыталась тебя полюбить.
— …
— Но у меня ничего не вышло.
«Все-таки я растила тебя четырнадцать лет, так что ты не пропадешь. Еще два года — и станешь взрослой».
Девочка смотрела на мать, продолжавшую что-то говорить, но не понимала смысла ее слов. Ведь еще вчера они вместе смеялись и ложились спать.
Только когда женщина вышла из дома, девочка опомнилась и бросилась за ней.
— М-мама! Прости меня! Мама! Не уходи! Я буду хорошо себя вести! Ну? Я ем слишком много? Из-за меня тратятся деньги? Я тоже буду много работать! С завтрашнего дня найду работу! Ну?
Она не осмелилась схватить ее за руку. Боялась, что та тут же оттолкнет ее. Поэтому Рейна могла лишь ухватиться за край маминого платья.
Но даже тогда она не тянула сильно, боясь порвать тонкую ткань.
— Мама, что мне сделать? Ну? Я сделаю все, что ты хочешь… Если ты злишься, скажи, почему? Ну?
Глаза защипало, набежали слезы. Но голос и действия женщины, за чью одежду держался ребенок, были непреклонны.
— Просто я не могу тебя любить.
— …
Грубые от ежедневной тяжелой работы руки отцепили пальцы отчаявшегося ребенка.
— Ты совсем на меня не похожа. Ты вылитый он.
— …Ма… ма.
— Ни цветом волос, ни глазами, ни чертами лица. Чем старше ты становишься, тем больше напоминаешь того человека — как я могу тебя любить?
Это были последние слова, которые она оставила ребенку.
Не «я люблю тебя» и не «прости», а слова о том, что она не может любить ее, потому что та похожа на отца.
Девочка долго стояла на месте, и только когда солнце село и даже тени матери не стало видно, она вернулась в маленький домик.
Пустой дом, убого разбросанные цветы, щербатая кружка, в которой ничего не было, и лишь одиноко лежащий на столе кулон — увидев это, она наконец разрыдалась.
Да, теперь я действительно одна.
В этом огромном мире, где я еще столького не знаю, я совсем одна.
Охваченная подавляющим ужасом и невыносимым одиночеством, девочка залилась слезами.
В тот день она научилась плакать беззвучно.
Рейна Ботон была именно таким ребенком и выросла таким же взрослым.
Единственным, что осталось у нее от матери, были кулон на шее и фамилия Ботон.
Однажды Юджин оказалась в теле Рейны.
И с тех пор каждый день ее мучили воспоминания Рейны, пропитывая ее прошлое. Все эти образы то тускнели, то внезапно начинали терзать ее с новой силой.
Воспоминания Юджин были размытыми, а воспоминания Рейны — четкими.
Из-за этого Рейна порой думала: а не является ли «Юджин» лишь плодом воображения?
Но иногда случались дни, когда она была уверена, что она — не настоящая Рейна.
Примером тому была «черника».
Нынешняя Рейна не знала, что у нее аллергия на чернику. У нее не было таких воспоминаний.
Рейна бы знала. Ведь это тело принадлежало Рейне.
— …
Сознание вернулось, но глаза не открывались.
— …
Это был бесконечный кошмар.
Собрав остатки сил, она с трудом приподняла тяжелые веки и увидела размытый силуэт.
Где она? Она не могла даже сообразить, где находится.
Измученная болезненными воспоминаниями детства, Рейна перед тем, как потерять сознание, не помнила, где была, с кем и о чем разговаривала.
Она лишь надеялась, что место, где она лежит, — тот самый маленький домик из детства, а то, что ее бросила мать, — всего лишь сон.
Она чувствовала, что кто-то смотрит на нее. Рейна надеялась, что это мать.
— М-ма…
— …
— Я была неправа…
«Эх, родиться бы мне хоть чуть-чуть похожей на маму. Не с розовыми волосами, а с красивыми светлыми, как у нее. Не с ярко-желтыми глазами, а с зелеными, словно летняя листва, как у мамы».
Ее мать не могла полюбить Рейну с самого момента ее рождения, но Рейна полюбила свою мать, как только впервые открыла глаза в этом мире.
Она до сих пор не могла ненавидеть мать, которая бросила ее, напоследок сказав те жестокие слова. Напротив, ее не покидало полное сожалений чувство: «А что, если бы я была похожа на нее, меня бы не бросили?»
Она должна была найти свою вину, иначе от отчаяния могла сойти с ума.
Она ведь просто родилась. Только и всего.
Большая рука, помедлив, погладила ее, успокаивая.
Жест был немного неуклюжим, но почему-то от него стало так спокойно, что она не могла понять причины.
— …Ты ни в чем не виновата.
— …
Этот голос, в отличие от голоса матери, который помнила Рейна, был низким и холодным.
И все же слова о том, что она ни в чем не виновата, прозвучали так мягко, что у нее на глаза навернулись слезы.
Никто из взрослых, встречавшихся ей прежде, не говорил, что она ни в чем не виновата, и оттого эти слова значили для нее еще больше.
— …Г-герцог?
Голос был хриплым, она едва могла выговорить слово, но хозяин этой большой руки, герцог, понял, что она зовет его.
— Да.
— …Что…
Они ведь разговаривали вдвоем в кабинете. Герцог, обеспокоенный тем, что Рейна плохо поела, приказал принести легкие закуски —.
«И…»
Внезапно все тело пронзила боль, и стало трудно дышать.
Она слышала, как герцог в панике звал кого-то.
После этого память словно стерлась.
— Бывает, что кому-то не подходит определенная еда.
— …
— Сказали, это из-за черники. Ты до сих пор не знала об этом?
Рейна услышала голос герцога, который ворчал, словно отчитывая ее.
Затем она медленно приподнялась и села.
— …Мне не доводилось ее пробовать, поэтому не знала. Простите.
Подумав, она поняла, что с тех пор, как стала Рейной, у нее не было случая поесть черники.
Она не росла в лесу, как земляника, да и у нее не возникало мысли специально искать еду с черникой.
Но герцог, видимо, истолковал ее слова иначе, и его лицо побледнело.
— …Я не просил тебя извиняться… Нет, забудь…
— …?
Герцог, которому пришлось пережить многое, пока Рейна была без сознания, выглядел немного осунувшимся.
«Должно быть, стул ему мал…»
Рейна перевела взгляд на стул, на котором он сидел.
Круглый маленький стул, с трудом поддерживающий его огромное тело, выглядел жалко, и она подумала: «Неужели ему не неудобно?»
Мужчина долго молчал, прежде чем наконец заговорить.
— …Я подумал, что кто-то пытается тебя убить.
— Меня?
Рейна озадаченно посмотрела на него: если уж кто и пытается кого-то убить, то обычно это герцог, подумала она, хотя это и звучало жутко.
— Да.
Он понял, почему у Рейны такое озадаченное выражение лица.
На самом деле, если бы она не оказалась втянута в это дело, ее жизни ничего не угрожало бы.
Поэтому герцог продолжил объяснение.
— …Я до сих пор не нашел того, кто стоит за похищением Эстель.
Если бы он знал, кто это, можно было бы просто держать этого человека под контролем.
Но пока не удалось найти даже зацепки.
Прошло всего несколько дней, но, несмотря на все деньги и людей, брошенных на поиски, странно, что не удалось найти даже малейшей улики.
— И еще, Ботон, все в этом особняке знают, что ты не подчинилась их приказу, точнее, угрозам. Скоро об этом узнает вся империя. Иными словами, ты стала спасительницей этого герцогского дома.
— Неужели до такой степени?
— Именно. Ты спасла единственную наследницу дома Винтернайт.
На самом деле это значило даже больше, чем просто спасение наследницы, но герцог решил не добавлять этого объяснения.
— Ты — первая спасительница этого дома.