Глава 777 — Эпилог - Мальчик (3)

Для чёрного мага важнее всего был человек.

Это могло звучать как противоречие, но так оно и было.

Чтобы пользоваться чёрной магией, были необходимы человеческие эмоции и жизненная сила, а для магии ветви контроля и артефактов чёрной магии требовались трупы, человеческие органы и части тела.

К слову, человек в этом смысле мало отличался от мяса: чем он свежее и живее, тем выше его ценность.

И вот тут чёрные маги постоянно упирались в противоречие.

Оно состояло в том, что похищенных людей, предназначенных на переработку, нужно было удерживать так, чтобы не довести их до полного отчаяния.

Звучало это как бред, но было чистой правдой — и к тому же правдой весьма важной.

Люди, впавшие в отчаяние, увядали быстрее цветов: их эмоции тускнели, тело стремительно сдавало, и ценность такого материала резко падала.

Поэтому чёрные маги, хотят они того или нет, не могли просто подавлять и держать материал под замком, если хотели получить качественный урожай.

Так поступили бы разве что третьесортные. Чтобы стать первоклассными, им нужно было вселять в жертв надежду.

Надежду на то, что, пусть они и попали в руки чёрного мага, выжить всё ещё можно, что ещё не всё кончено.

Но тут следовало помнить об одном: давать нужно было не «настоящую надежду», за которую можно уцепиться, а «ложную надежду», которой нельзя достичь никогда.

Иначе ведь будет досадно, если, желая подарить надежду, действительно откроешь человеку путь к спасению, а тот, едва вцепившись в него, возьмёт и сбежит.

Из-за этого условия хранения и содержания материала стали ещё сложнее.

Нужно было не дать материалу окончательно пасть духом, внушить ему ложную надежду и ещё обставить всё так, чтобы эта ложная надежда выглядела настоящей.

Первые чёрные маги, ругаясь сквозь зубы, всё равно изучали эту задачу, и Паппет тоже в этом участвовал.

Отчасти ему хотелось повысить эффективность работы, но ещё он считал это шансом исследовать человека.

Иными словами, тут примешивался и его личный интерес.

То ли усилия Паппета дали плоды, то ли дело было в чём-то ещё, но он разработал несколько простых и при этом самых действенных механизмов.

Ими как раз и были «добрый пленник» и «собачий лаз».

С помощью «доброго пленника» Паппет давал людям душевную опору, на которую можно было опереться.

А с помощью «собачьего лаза» — надежду на побег, чтобы материал не проваливался в отчаяние.

И он же выяснил, что в связке эти два механизма дают поразительный эффект.

— Ничего не оставляйте, всё доедайте.

— Да, дедушка.

— И спите как следует.

— Да, дедушка.

Люди в тюрьме словно уже и забыли, что их схватили чёрные маги. Не теряя надежды, они тщательно следили за собой, живя по распорядку: еда, сон, рытьё туннеля.

Все, безо всякого принуждения, по собственной воле.

Все, кроме одного Паппета.

— А теперь попробуй ты.

Как-то раз старик сунул Паппету ложку и предложил покопать туннель.

Паппет прекрасно знал, что всё это бессмысленно, и отказываться ему хотелось страшно, но дети смотрели на него так недобро, что он всё же согласился.

Сейчас Паппет был не Пальцем и не чёрным магом — всего лишь обычным мальчишкой.

И по тому, что он успел здесь увидеть, было ясно: откажись он сейчас — его непременно изобьют. А вот этого ему как раз не хотелось.

Человеческие ощущения, конечно, были занимательны, но боль от побоев приятной не была.

В конце концов Паппет, сжимая ложку, которой пользовались, казалось, уже невесть сколько лет, заполз в грязный подкоп и принялся рыть.

Скреб. Скреб. Скреб…

Через некоторое время старик окликнул его и велел вылезать — пора было сменяться.

— Пей.

Когда Паппет, весь в земляной пыли, выбрался наружу, старик протянул ему плошку с водой.

После тяжёлой работы в туннеле Паппет залпом осушил её, и старик сказал:

— А ты, оказывается, неплохо роешь.

— …Спасибо.

Паппет, знавший, что всё это пустая затея, ответил сухо.

— Теперь будешь копать вместе со всеми. Всё лучше, чем сидеть без дела.

— …Да.

Паппет кивнул, увидев, как на него снова уставились остальные дети.

После этого прошло ещё несколько дней.

Впрочем, все эти дни были одинаковыми.

Еда, сон, копание туннеля в свободные минуты. Невероятно скучная жизнь.

Но если спросить, была ли она только скучной, то нет.

Раньше Паппет наблюдал такие сцены лишь снаружи тюрьмы, а теперь видел их изнутри, и в этом было что-то новое. К тому же ему было занятно вполуха, поневоле, слушать детскую болтовню — словно радио.

Хотя, возможно, это ему просто мерещилось от скуки.

— Что будешь делать, когда выберешься?

— Маму. Я хочу увидеть маму. Она, наверное, у дяди.

— А я хочу сладостей. Жареных медовых сладостей. А ты?

— Я? Я…

— Эй, пойдём потом со мной! Мой дядя в городе торгует, ему как раз помощник нужен.

— Правда?

— Правда!

— …

Дети вымученно выдавливали из себя светлые разговоры, стараясь забыть о реальности, а Паппет наполовину нехотя, наполовину по собственной воле слушал их.

Хотя время от времени какой-нибудь непрошеный гость пытался силой втянуть в разговор и его.

— Дедушка, а Вы сами чего хотите, когда выберетесь?

— Ну, если сперва выскажется вон тот малец, тогда и я скажу.

Старик, игравший роль «доброго пленника», ткнул в Паппета пальцем, насильно заставляя его участвовать в разговоре.

— Малец, а ты? Тебе разве ничего не хочется?

— А, я…

Немного подумав, Паппет уклончиво сказал, что хотел бы увидеть семью.

Он и без того уже слишком бросался в глаза и вызывал подозрения, так что лишний раз идти наперекор не хотел.

К счастью, старик, похоже, сделал вид, что поверил этой лжи Паппета.

— Хм, тогда копать надо ещё усерднее. Полезай.

— Да.

«Проклятье».

Бессмертный Паппет, проживший сотни лет, поддержавший множество чёрных магов и убивший множество магов и паладинов, снова заполз в грязный подкоп.

***

Скреб. Скреб. Скреб…

Прошло ещё несколько дней.

Но по сути ничего не изменилось.

Еда, сон, копание туннеля, пустая болтовня. Он повторял этот унылый круг изо дня в день.

Наверное, оттого, что всё было слишком скучно, Паппету вдруг пришла в голову одна бесполезная мысль.

Между тюрьмой и внешним миром, в сущности, не было большой разницы.

Большинство людей были прикованы к своему занятию, жили, как белки в колесе, и погибали до смешного легко.

Совсем как здесь, в этой тюрьме.

Конечно, он и раньше этого не не понимал.

Паппет, проживший внутри человеческой истории, видел всё это собственными глазами и знал лучше многих.

Просто теперь, когда он сам стал человеком, всё это ощущалось чуть иначе.

Наверное, такова разница между тем, что понимаешь головой, и тем, что чувствуешь собственной кожей.

Как бы там ни было, кроме этого, ничего особенного не происходило. Всё равно выбраться отсюда ему не светило.

Но в эти скучные, однообразные дни наконец произошло перемена.

— Корень! Показался корень сорняка! «Собачий лаз» почти прорыт!

Старик, который копал туннель, вдруг выкрикнул это во весь голос.

— Что…

— А?!

— Ах!

Дети, дожидавшиеся своей очереди, от такого невероятного известия либо растерянно выдавили из себя что-то невнятное, либо в испуге зажали рот ладонью, чтобы не вскрикнуть.

В тюрьме воцарилась полная тишина, будто все заранее сговорились молчать, и старик с трудом выполз наружу.

— Ха… ха… Корень. Показался корень. Значит, наружу мы уже почти пробились.

Старик, выбравшись наружу, говорил, тяжело дыша, а Паппет лишь тупо смотрел на него.

Настолько это было неожиданно.

«Что это такое?»

Пока Паппет пытался понять, один из детей принёс старику плошку воды, и тот, осушив её, тревожно продолжил:

— Сегодня… Сегодня ночью готовьтесь к побегу.

— Сегодня?

Слишком внезапные слова — и дети снова вздрогнули.

Точно скот, который не бросается бежать, даже когда перед ним распахивают загон. Они слишком привыкли к неволе.

Глядя на них, старик тихо, но с нажимом произнёс:

— Да, бежать надо сегодня. И как можно скорее.

Паппет молча смотрел на старика.

Пытаясь понять, что тот задумал.

Разве он не «добрый пленник»?

Нет, не то.

Да, у Паппета уже не было глаз чёрного мага, и человеческие эмоции он больше не видел, но у него за плечами были сотни лет опыта. И судя по этому опыту, тот старик действительно был «добрым пленником».

До сих пор всё, что он делал, не выходило за пределы схемы, которую когда-то спроектировал сам Паппет.

— Подождите. А Вы?

Один из детей спросил, что будет со стариком. Уже по его тону было ясно: себя в числе спасаемых он не подразумевал. И это было правильно.

— Кто-то должен выиграть вам время.

По лицам детей было видно, что они поняли, о чём он.

Если еду дают трижды в день, значит, трижды в день можно пересчитать людей в камере.

Пусть надзиратель и относился к делу спустя рукава, но если исчезнут сразу и дети, и старик, это неизбежно заметят. Особенно если пропадёт старик, который играл роль «доброго пленника».

Чтобы выиграть хотя бы немного времени, старику оставалось только одно — остаться здесь, в этой тюрьме. Пусть это и даст им максимум день.

Но даже без этого побег был бы вообще невозможен.

Подобные места содержания по самой своей природе находятся в глуши, и если погоня двинется сразу после обнаружения побега, поймать беглецов будет лишь вопросом времени.

— Н-но всё равно…

Однако дети, хоть и понимали это головой, сердцем принять не могли.

В этом страшном месте старик, который вёл их за собой, был для них опорой. Его отсутствие означало страх.

Паппет страха не испытывал, но понять происходящее тоже не мог.

С чего это старик вдруг так себя повёл?

Будто прочитав его мысли, старик резко повернул голову и встретился с Паппетом глазами.

— Малец.

— Да?

— А ну-ка подойди.

От этого твёрдого оклика Паппет отошёл со стариком в угол.

Тук. Тук.

К собственному стыду Паппет почувствовал, как у него слегка колотится сердце.

«С чего бы это?»

От страха? Нет, не от страха.

От напряжения перед непонятной ситуацией? Возможно.

Или причина была в чём-то другом?

Точно он не знал, но всё же успокоил колотящееся сердце и стал ждать, что скажет старик.

Тук. Тук.

— Ты поведёшь детей и убежишь.

— …Что?

От настолько неожиданной фразы Паппет переспросил почти по-дурацки.

Старик повторил:

— Я сказал: уведи детей и беги.

— Э-э, я для такого не подхожу… Может, лучше попросить вон того?

Отказываясь, Паппет указал на мальчика, который был на голову выше него.

Это был тот самый мальчишка, что разозлился, когда Паппет вывел надзирателя из себя; среди детей он явно считался вожаком.

— Лебовски. Так его зовут.

— А…

Паппет выдохнул, так и не выучив его имени, хотя провёл с ним бок о бок уже немало дней. Точнее, не то чтобы не выучил — просто не счёл нужным.

— Он смелый малец, но вести с собой детей для побега ему не подходит.

— Мне тоже не подходит.

— Вот как?

— Да. Лучше уж я останусь здесь и буду делать вид, будто дети всё ещё на месте.

Хотя шанс на побег и появился, Паппет отступил.

Он не был уверен, что это и правда безопасно, а даже если безопасно — шансов уйти невредимым всё равно казалось мало. К тому же бежать босиком по зимней стране, заваленной снегом, было слишком утомительно.

Паппет уже достиг того, к чему стремился. Поэтому мысль о том, чтобы умереть здесь, тоже казалась ему одним из возможных путей.

Да, будет больно. Да, мучительно. Да, после смерти он отправится в ад.

Но с этим, пожалуй, он мог смириться.

Ради того, чтобы стать человеком, он уже слишком многое сделал и потому мог принять такой конец спокойно.

Как ни крути, умрёт-то он человеком, разве нет? И хлопот меньше.

Но старик, похоже, думал иначе.

— А я так не считаю.

— …?

— Только ты можешь увести этих детей и сбежать.

«Ха…»

Паппет усмехнулся про себя.

— По какой причине Вы так считаете?

— Потому что ты знаешь, что я — «добрый пленник».

— …

— Значит, ты всё-таки чёрный маг.