Глава 383 — Зловещая возможность.

— Ты! Должен! Меня! Любить! Если я шепчу тебе, что люблю, ты обязан ответить, что тоже меня любишь! Это же очевидно! Ты мой! От макушки до пяток, весь без остатка мой! Уа-а-а-а-а-а!!!

Мать окончательно сорвалась: растянулась на полу, принялась кататься туда-сюда и закатывать истерику.

— Почему-почему-почему?! Почему ты не любишь меня как женщину?!

В следующее мгновение Мать, гибкая, как пружина, вскочила с пола одним движением и ткнула пальцем себе в лицо.

— Смотри! На это прекрасное лицо! На это прекрасное лицо, до которого не дотянуться ни одному жалкому смертному! И дело не только в лице!

Возразить было трудно. Лицо Матери и правда можно было назвать самой сутью красоты. Если честно, за всю жизнь я не видел никого, кто мог бы всерьёз претендовать на то, чтобы быть прекраснее нынешней Матери.

Её руки изящно разошлись в стороны. Мать раскинула их и легко повернулась на месте.

— Посмотри на это почти совершенное тело! Где надо — тонкое, где надо — округлое! И вдобавок я невероятно, невероятно здорова! А кожа? Ни единого пятнышка, мягкая, нежная, прямо как у младенца. Любая женщина обзавидуется! Но самое главное!..

Мать выпрямила большой палец и ткнула себя в грудь.

— Я не старею! Пусть всё вокруг рассыплется в прах под тяжестью долгих лет, я всё равно останусь прекрасной! Вечно! Вся эта красота вечна! Где ты найдёшь условия лучше для идеальной возлюбленной? Ну? Давай, возрази!

Сказать сейчас Матери очевиднейшую вещь — что в возлюбленной важна не одна только внешность, — было бы бесполезно. Она бы и ухом не повела.

Впрочем, даже ради красного словца Мать не стала утверждать, будто подходит на роль возлюбленной ещё и благодаря чудесному характеру. В некотором смысле это, пожалуй, говорило о поразительно трезвой самооценке.

— Рассуждай разумно! Женщину прекраснее меня ты хоть всю жизнь ищи — не найдёшь! Я такая одна!

Разум, кажется, от любви дальше всего на свете.

Не то чтобы красота Матери совсем на меня не действовала. И за любовь, которую она так прямо обращала ко мне, я был ей безмерно благодарен.

Но одной благодарности и одной её красоты было недостаточно, чтобы бросаться словами о любви.

Принять признание Матери с безответственным «может быть, когда-нибудь я тебя полюблю» я не мог. Это оскорбило бы её чистое, прямое чувство.

Будь это другая истерика, я бы кое-как её успокоил и выкрутился из ситуации. Но сейчас Мать серьёзнее, чем когда-либо, обрушивала на меня свои чувства.

Значит, и ответить ей я должен был серьёзно. Это было единственно правильное, что мне оставалось сделать.

— Фух.

Я коротко перевёл дух. Стоило мне собраться заговорить, как Мать, непривычно напряжённая, замерла и молча уставилась на меня.

Я встретил её глаза, будто вобравшие в себя звёзды, и медленно произнёс:

— Я скажу честно.

— Не надо честно. Просто шепни, что любишь меня. Крепко обними и скажи: любишь, кроме меня тебе никто не нужен, завтра же всех прочих женщин прогонишь. Скажи, что вытолкаешь их пинками, чтобы сами искали, куда податься!

— Я пока не знаю. Не знаю, люблю ли Мать как женщину. И дело не только в Матери. Со всеми остальными то же самое. Вы все, несомненно, мне невероятно дороги, но люблю ли я кого-то из вас как женщину — я пока не понимаю.

— ...Что?

Дакия и все остальные были мне бесконечно дороги. Но дорожил ли я ими потому, что любил как женщин? Честно говоря, я не знал.

Хотел ли я вообще стать чьим-то возлюбленным? Этого я тоже не знал.

Почему так? Отчего мои чувства такие расплывчатые?

Я и сам себя не понимал. Если рассуждать здраво, все они прекрасны и милы, и не было бы ничего странного, полюби я любую из них как женщину. И всё же ни на одну я не мог указать и с уверенностью сказать: вот это любовь.

Наверное, именно поэтому я до сих пор ни с кем не переходил черту.

Над этим мне ещё предстояло как следует подумать. После того, что случилось с Матерью, у меня не было ни душевных сил, ни случая оглянуться на самого себя. Но теперь всё иначе.

Мне нужно время, чтобы разобраться в собственном сердце.

— Мне нужно время. Время подумать, люблю ли я Мать как женщину. Поэтому... можно мне немного отложить ответ? Совсем немного.

— ...

Мой серьёзный ответ, кажется, всё-таки дошёл до Матери. Она внимательно изучила моё лицо и тихо сказала:

— Подождать я подожду. Но никакого ответа, кроме «я тебя люблю», слушать не стану.

— Буду иметь в виду.

— Долго ждать не буду.

— Запомню.

— ...Негодяй.

На этом слове Мать перестала меня донимать. Атмосфера стала чуть легче, и я решил воспользоваться случаем, чтобы сказать ещё одну вещь, которую иначе не решился бы поднять.

— Кстати... я подумал: возможно, в том, что я не могу разобраться в своих чувствах к Матери, немного, совсем немного виновато и имя Матери.

Брови её сошлись к переносице. На прекрасном лице Матери проступило раздражение.

— А? Это ещё что значит?

— Когда я всякий раз обращаюсь к вам «Мать, Мать», мне, может быть, трудно смотреть на вас как на женщину. «Любить Мать как женщину» — даже звучит как-то слишком порочно. Будто сама фраза говорит, что такое недопустимо.

Мать слушала меня с плотно сжатыми губами. Но едва я договорил, она взвизгнула:

— Что за хрень?! Я тебе настоящая мать, что ли?! Это у меня имя такое, и только! Ничего подобного! У нас с тобой ни капли общей крови! Мы чужие люди, совершенно отдельные! Нам ничегошеньки не мешает стать возлюбленными! Ха!

Мать посмотрела на меня с крайне вредным видом и объявила:

— Всё! Меняю имя! С сегодняшнего дня я — «Любимая моя Разложения»! А ты впредь зови меня «любимая моя»! Будешь так звать — глядишь, и любовь появится!

— Бог может так легко сменить имя?

— Да не может! Уа-а-а-а-а!

Мать снова повалилась на пол, принялась кататься туда-сюда и изливать досаду.

— Бог не может вот так взять и сменить себе имя! Не может! Мне придётся и дальше называться Матерью Разложения! А теперь, оказывается, из-за того, что моё имя — Мать, на меня трудно смотреть как на женщину! И что мне с этим делать?! Я тоже не могу того, чего не могу!

— ...Тогда я учту и это и постараюсь думать ещё усерднее.

— Уа-а-а-а-а-а!!!

Только вдоволь прокатавшись по полу и выплеснув всё негодование, Мать наконец успокоилась и поднялась. Голос у неё звучал слегка уныло.

— ...Идём. Раз уж пришли, надо сделать то, зачем пришли.

— Сделать?

— Пойдёшь за мной — узнаешь.

Я двинулся следом за Матерью, и она привела меня обратно в зал, где мы проходили мимо тринадцати столпов.

— Опустись на одно колено.

— Да.

В самом центре зала, там, куда указала Мать, я опустился на одно колено. Она посмотрела на меня сверху вниз с неожиданно серьёзным выражением и откуда-то достала очень острый осколок камня. Затем быстро полоснула им себя по ладони.

Потекла кровь. Алая, яркая кровь струилась по ладони Матери и, казалось, не собиралась останавливаться.

— Мать!

Я в тревоге окликнул её, но Мать взглянула на меня совершенно не так, как прежде, — предельно серьёзно — и коротко приказала:

— Не двигайся. Открой рот.

В этих словах было нечто, чему невозможно перечить. Мне оставалось только стоять на колене и раскрыть рот.

Как только я послушался, на язык одна за другой упали горячие капли крови.

Капля крови Матери, задержавшаяся на кончике языка, скользнула в горло — и в пищеводе вспыхнул пожар. Он принялся жечь внутренности и всё тело целиком.

Я не смог даже закричать.

Свирепая боль. Жгучая, острая, будто выжигающая каждую клетку мозга. Сознание постепенно таяло.

И в этом меркнущем сознании сладко звучал только тихий шёпот:

— С этого мгновения ты возродишься не недоделанным, а настоящим моим «апостолом». Моим единственным апостолом, какого никогда не существовало и больше никогда не будет. Моим. Только моим.

Мягкая ладонь провела по моим векам, закрывая глаза.

— Вздремни немного и просыпайся. Любовь моя.

***

Сознание всплыло.

— Хах!

С хриплым, почти предсмертным вздохом я рывком поднялся с пола. Осмотревшись, я увидел Мать: она стояла, прислонившись к стене, и молча смотрела на меня сверху вниз.

Рана на ладони, видимо, уже затянулась. Руки Матери были белоснежными, без единого следа крови.

Когда Мать попала в поле зрения, по сердцу прокатилось маленькое облегчение. А следом, стоило мне успокоиться, из глубины души робко выглянуло одно подозрение.

Я потерял сознание. А Мать ради желаемого не остановится ни перед средствами, ни перед способами.

Я торопливо проверил, в порядке ли одежда.

Кажется, всё на месте...

Я пристально посмотрел на Мать. Она резко нахмурилась и сердито уставилась в ответ.

— Ничего я не делала, ясно? Не знаю, за кого ты меня принимаешь, но и у меня есть чистые чувства! У меня тоже есть свои маленькие мечты и надежды! Если ты и дальше будешь так оскорблять мою невинную любовь...

Глаза её сузились. Мать произнесла с крайне многозначительным оттенком:

— ...Тогда мне останется только стать зверем. Очень низким зверем, полным желаний.

— Простите.

Меня посетило чувство, что, не извинись я немедленно, случится нечто ужасное. Поэтому я поспешно попросил прощения. К счастью, Мать его приняла.

— Осторожнее. Всегда помни: сейчас я очень, очень сильно сдерживаюсь. Понял?

— Зарублю на носу.

— Вот и хорошо. Тогда возвращаемся. Здесь всё равно больше нечего делать.

Мать без предупреждения схватила меня за руку и шагнула вперёд. В тот же миг весь окружающий пейзаж исказился, а затем мы оказались в знакомом месте.

Именно там, откуда ушли, — в комнате Дакии.

— Уже целые сутки вдвоём вне дома...

Дакия сидела на кровати, с очень серьёзным видом смотрела в стену и что-то бормотала. Увидев нас с Матерью, внезапно возникших перед ней, она округлила глаза.

— ...Господин жрец Марнак?

Дакия переводила взгляд с меня на Мать и обратно; в глазах у неё мешались разные чувства. Она уже собиралась что-то сказать, но так и не успела.

— Идём.

Мать выпустила мою руку, тут же схватила Дакию за руку и быстро утащила её куда-то, почти волоком.

Так я и остался один посреди комнаты Дакии.

Ур-р-р.

Живот, словно утешая меня в одиночестве, пожаловался на голод.

— ...Может, сначала поесть.

***

— Эй.

— Да?

Мать Разложения посмотрела на Дакию с небывалой серьёзностью.

— Собери всех женщин, которые во время моего отсутствия были связаны с Марнаком как с мужчиной. Я должна знать всё, что произошло за это время. И всё, что может произойти дальше.

— Всех?

На этот переспрос Мать Разложения на мгновение отвела глаза и тихо добавила:

— ...Синеволосую не надо. С ней я не справлюсь.

***

В одном из самых потайных уголков базы Диспенса собралось совещание, тайнее которого трудно было представить.

Дакия молча переводила взгляд, рассматривая участниц одну за другой.

Жизель, Пёрли, Мать Разложения и Джамель.

Мать Разложения заняла самое почётное место. Она медленно обвела взглядом собравшихся и спросила у Дакии:

— И это все? Меньше, чем я думала.

— Я пока собрала только тех, в ком уверена. И в первую очередь тех, кто сейчас может передвигаться. У тех, кто ещё лежит и стонет от боли, я пока не спрашивала.

— ...А эта почему здесь?

Взгляд Матери указал на Джамель, которая в одиночестве сияла улыбкой. Джамель вскочила с места, ударила себя кулаком в грудь и воскликнула:

— Как вы могли устроить собрание любящих господина жреца Марнака без меня? Ведь именно я люблю господина жреца Марнака больше всех на свете!

Дакия провела рукой по лицу и едва слышно пробормотала:

— ...Она случайно узнала.

Джамель лучезарно улыбнулась, огляделась и закивала.

— Регулярному собранию непременно нужен ведущий. Эту роль возьмёт на себя Джамель! Итак, приступим! Собрание любящих господина жреца Марнака! Долгожданное первое заседание! Ах да, после собрания давайте ещё выберем лучшую участницу месяца. Вероятно, ею, конечно же, стану я!

Мать Разложения тяжело вздохнула и посмотрела на Дакию.

— И что с ней делать?

Дакия неловко улыбнулась.

— Один ведущий нам, наверное, не помешает?

— Ха-а.

Мать Разложения бросила на Джамель один взгляд и решила больше не думать. У той глаза сияли так, словно даже выгнанная она всё равно как-нибудь проберётся обратно.

— Никакого ведения не надо. Сиди там тихо.

— Да здравствует Мать Разложения!

Мать Разложения кое-как отмахнулась, заставив Джамель замолчать, затем по очереди оглядела всех присутствующих и медленно заговорила:

— На мои вопросы лучше отвечайте честно. Сразу предупреждаю: если вздумаете что-нибудь скрыть, ничем хорошим это не кончится. Ладно, спрашиваю прямо.

Её угольно-чёрные глаза сузились. Мать Разложения посмотрела на всех и спросила:

— Кто за те пять лет, пока меня не было, вступал с Марнаком в физический контакт романтического характера?

Дакия с немалым интересом принялась наблюдать за реакцией остальных.

Сама она пять лет враждовала с Марнаком, так что никаких контактов у них не было. Насчёт Пёрли она не знала, а Джамель всё это время была рядом с ней, поэтому Дакия лучше всех понимала, что там ничего не случилось. Если у кого-то и был шанс, то...

Медленно поднялась рука. Её владелицей оказалась не кто иная, как Жизель.

Мать Разложения чуть нахмурилась и спросила:

— Что делала? Говори.

Жизель осторожно ответила, поглядывая на Мать Разложения:

— ...Один раз оказалась у него в объятиях.

— То есть «в объятиях» — это обнимались?

— Да.

— И всё?

— И всё.

Мать Разложения не выдержала и взвизгнула:

— Ты что, подросток в пубертате?! Какой это физический контакт романтического характера?! А?! Это просто контакт!!!

— А ты чего ожидала?

Пёрли внезапно вклинилась в разговор, будто нарочно перебив. Она хмыкнула и сказала:

— Все здесь знают характер Марнака, верно? Что он сделает, кроме как возьмёт на руки? Особенно за последние пять лет, когда Матери Разложения рядом не было. С его-то характером он бы что сделал? Да никогда! Но знаешь... у меня скорее к тебе вопрос. Да-да.

Мать Разложения пристально посмотрела на Пёрли и ответила:

— Какой?

— Марнак. Его тело ведь не совсем обычное, правда?

— «Особенное». Это тело чрезвычайно особенное. Оно...

Голова Матери Разложения слегка склонилась набок.

— ...Что же оно такое было?

— Если ты не знаешь, кто знает?

— Неважно. Что ты хочешь спросить?

— На мой взгляд, это тело очень боевое. Будто созданное, чтобы быть идеальной «боевой машиной».

Пёрли на миг замолчала, достаточно надолго, чтобы взгляды всех присутствующих собрались на ней. Выдержав паузу, она продолжила:

— И у меня появился один вопрос. Что самое ненужное при создании боевой машины в человеческом облике? По-моему, это, возможно...

Алый язык Пёрли скользнул по слегка пересохшим губам, точно змеиный.

Она явно предвкушала будущую реакцию и бросила фразу, как бомбу:

— ...«Половое влечение». Иными словами, разве не высока вероятность, что Марнак — «импотент» на уровне психики?

— Быть не может!!!

Взвизгнула Дакия. Она вскочила с места, метнулась к Матери Разложения почти полётом и вцепилась ей в плечи. Голос у Дакии дрожал.

— Быстрее скажите, что это неправда! Что господин жрец Марнак не психический импотент! Что у него не такое тело! Что господин жрец Марнак настоящий зверь! Ну же!

Схваченная Дакией, Мать Разложения вспомнила прошлое: когда она в облике руки была с Марнаком неразлучна и не отходила от него ни на миг.

Проявлял ли Марнак когда-нибудь своё половое влечение?

Нет. Ни разу.

Помнила ли она, как именно было изменено это тело?

Не помнила.

Лицо Дакии исказилось, когда она увидела выражение Матери Разложения. А Мать Разложения ответила почему-то скорбным голосом:

— Почему её слова звучат так правдоподобно? Такого ни в коем случае не должно быть...

— Кия-а-а-а-а-а!!!

Услышав ответ, в котором таилась поистине кошмарная возможность, Дакия невольно закричала.

Совсем как Джамель.