Глава 4 — Глава 4: День Освобождения

— С добрым пробуждением, младший кузен, — сказал Хобблфут. Дворф привалился к стене штрека и попыхивал трубкой. Видно, он жестоко экономил свой горный табак, раз у него ещё что-то осталось. Йорвиг выкурил последнюю щепотку на полпути к участку. Словно услышав его мысли, Хобблфут пояснил:

— Я приберёг последний на сегодня. На это утро.

— Почему именно на это?

Хобблфут вынул трубку изо рта и улыбнулся.

— Неужто забыл, какой нынче день, младший кузен?

Йорвигу не нравилось, когда его называли «младший кузен». Как бы ласково это ни звучало, в обращении сквозило снисхождение. И всё же, присказка была привычная, и пытаться переиначить родовые обращения их народа значило только наживать беду. А в шахте такой беды не хотелось. Особенно на участке в глуши.

— Ну и что за день?

— День Освобождения.

Много веков назад Тётушка Турмалин и Дядюшка Солт вывели свой народ из человеческого рабства в Пустошь, где не ступала нога ни ürsi, ни человека. Тётушкой и Дядюшкой их звали из любви — это великие были вожди. Люди, разумеется, пустились в погоню, травя дворфов, пока те бежали меж тех низких, похожих на дюны гряд из разноцветных песков. Земля там переплеталась разноцветными красками, будто расписанная пером в пёстрых мазках. Ни дворфам, ни преследователям не жилось легко в том негостеприимном краю, где солнце давило, как раскалённый свинец, а земля жгла ступни.

А потом дворфы нашли Глубокий разрез — сухой каньон, разверзшийся в Пустоши. С людьми на хвосте они ринулись вниз, по грубому песчанику и сланцу. Там обнаружились расселины, уходящие в глубины, куда люди соваться не смели. Дворфы спускались всё ниже, по песчаниковым ходам, пока не вышли наконец к огромным подземным озёрам — словно вся влага мира просочилась сквозь толщу, прочь от солнца, проточила песчаник и улеглась на гранитное ложе, наполнив водоносные озёра. На тех глубоких прохладных берегах дворфы обрели покой, а путь им освещал Глаз Рудокопа, росший здесь сам по себе и тянувшийся вверх по стенам пещер сине-зелёным сиянием. Словно по чуду, озёра кишели безглазой рыбой тьмы, и дворфы ели и отдыхали под пустынной Пустошью.

Их народ обрёл спасение под землёй, которая больше никому была не нужна.

Но не только воду и рыбу они нашли. Хотя близ Глубокого разреза драгоценных металлов было мало, там залегали огромные пласты антрацита и соляные толщи в сотни футов глубиной. А пробив ствол сквозь гранит, дворфы обнаружили ещё кое-что: земное масло, запертое под давлением, бившее из-под камня чёрной, густой струёй. Горе тем, кто первым узнал, что оно горит. С теми дарами глубин дворфы обуздали пар и вновь возделали землю на уступах и террасах каньона, качая воду для орошения. В Глубоком разрезе их народ процветал и множился из века в век, и там Тётушка Турмалин и Дядюшка Солт сомкнули глаза и обрели вечный покой.

И в этот день — день, когда они достигли подземного озера и наелись рыбы досыта, из года в год праздновали свой исход.

Праздновали жареной рыбой, трубкой и пивом, элем, медовухой или каким хмелем, что был под рукой. Если не считать последнего горного табака Хобблфута, у их группы старателей было лишь одно из перечисленного: рыба.

Йорвиг и остальные оставили работу на день и отправились к реке. Сперва проверить закол, а потом, по мере того как утро шло своим чередом, попытать счастья с крючками, леской и червями. Наверное, память предков улыбнулась им, потому что к тому часу, когда солнце палило с высоты во всю свою бесстыжую силу, рыбы хватило, чтобы каждый наелся до отвала. В закол даже угорь забрёл.

Дворфы вынесли наружу, к устью штольни, широкую плоскую плиту песчаника и развели на ней костёр, но ели внутри — прятались от солнца. Привалились к шершавым каменным стенам, сели друг напротив друга в два ряда, скрестив ноги. Ели с резных деревянных плошек, обирая мясо с костей пальцами и высасывая сок из колец угря. Приправили йорвиговой солью (другой приправы не было), а запивали родниковой водой. Накануне Вормкоут замочил в ведре хвою белой сосны, чтобы вода приобрела хоть какой-то привкус, хоть какую-то горчинку. Дворфы закрывали глаза и притворялись, что пьют эль, что пена оседает на бородах, а каменные флейты и арфы с бронзовыми струнами вторят песням их народа — там, далеко, в доме, полном родни.

— Как назовём наш участок? — спросил Сэввиарм, обсасывая большой палец, а потом указательный.

— Назовём? — переспросил Слэджфист.

— Может, сперва надо что-нибудь найти? — спросил Шайнбут.

— А надо ли? — отозвался Сэввиарм.

— Ну, участки и шахты ведь часто называют по тому, что там добывают? Как Железная Твердыня или Бронзовый Перевал?

— Глубокий разрез мы не зовём «Соляным разрезом», — сказал Сэввиарм.

— Не зовём.

— А ещё есть Ущелье Веретена.

— Ладно, ладно.

— Кварцевая Лощина, — сказал Вормкоут. Остальные повернулись к нему.

— Где это — Кварцевая Лощина? — спросил Хобблфут.

— Здесь. Мы должны так её назвать.

Дворфы переглянулись. Шайнбут пожал плечами.

— Кварцевая Лощина, — тихо повторил Сэввиарм. — Кварца тут и впрямь хоть отбавляй.

— Когда мы что-нибудь найдём, — сказал Шайнбут, — мы вернёмся в Глубокий разрез, как думаете? Ну, когда будет достаточно.

— Я слышал, Восточный Шпиль уже почти вырос в колонию, — ответил Хобблфут. — Глубокий разрез выработан, кроме угля и соли.

— Но это дом, — сказал Шайнбут.

— Зато воздух там часто гнилой, — сказал Слэджфист. И правда: дым угольных костров и горящего масла виднелся за десятки миль через всю Пустошь, поднимаясь из вентиляционных отверстий и шахт, прорубленных для тяги. — Пусть пахари да жестянщики им владеют. Мне эти горы по душе. Камень тут добрый, и воздух добрый. Не Kara-Indal, конечно, но камень хороший и воздух хороший.

— Не Kara-Indal, — пробормотали остальные себе под нос.

— Полагаю, важно ещё, где девки, — сказал Хобблфут.

— А, ну да, — отозвался Слэджфист. — Это важно.

— Мы могли бы остаться здесь, — сказал Вормкоут, добавив ещё несколько слов к своим немногим.

— Что, и основать колонию? — Хобблфут прищурился на дворфа. Вормкоут пожал плечами.

— Насчёт колонии не знаю, — вставил Сэввиарм. — Но Слэджфист прав. Воздух тут хороший, и над камнем, и под ним.

В тот день они больше не работали. По традиции в День Освобождения не бьют породу. И всё же дворфы не умеют сидеть сложа руки, а за неимением хмельного и еды, чтобы наедаться до отвала часами, они взялись за починку и заточку. Даже Йорвигу, только-только прибывшему, нашлось дело: одежда просила иглы и нитки, лезвия инструментов — правки, а сапоги — чистки и пропитки. Если за год они ничего не найдут, придётся возвращаться в Глубокий разрез с пустыми руками, хотя бы за припасами. Но они уже скинулись жалованьем за целый год, чтобы позволить себе то, что имели. Если этот участок не окупится, пройдёт не один год, прежде чем они снова смогут замахнуться на другой.

Все это знали. Как не знать? Но вслух — ни слова. По крайней мере, пока не переживут долгую зиму впереди. А до тех пор — надежда. Надежда, что найдут достаточно еды, чтобы хватило сил копать. Что отыщут что-нибудь стоящее. Что-нибудь, что можно будет привезти в Глубокий разрез.

Они работали руками в дружеском молчании, привалившись к стенам штрека, и слушали лишь утешительный шорох точильного камня да шелест кожи, правящей лезвия. У каждого, верно, были свои мысли о том, что ждёт их впереди. Йорвиг думал о жиле высоко в скальной стене, всего в нескольких сотнях ярдов отсюда.

Справочник:

Штольня - горизонтальная горная выработка

Штрек - горизонтальный подземный проход

Ствол (шахты) - это главная вертикальная (реже наклонная) горная выработка, которая выходит на поверхность земли

Сыродутный горн - печь для плавки

Забой - главная рабочая зона шахты

Теснина - узкая и глубокая горная долина (ущелье или каньон) со сжатыми, почти отвесными склонами, дно которой обычно целиком занято руслом реки