Глава 2451 — Без названия

Из тех далеких дней начала своего существования Пайн отчетливее всего помнил голод.

Голод, что рвался наружу, требуя заявить о себе во весь голос. Голод, что кусок за куском пожирал его изнутри, настолько ненасытный, что все существование Пайна сводилось лишь к тому, чтобы вмещать в себя эту пустоту.

Его первый, оглушительный крик, который, как он узнал позже, был способен разорвать саму ткань пространства, был мольбой о пропитании. Второй крик раздался всего мгновение спустя, когда он уже лежал на руках Истрикс и Элхума, охваченный паникой от запоздалого осознания: даже на то, чтобы просто кричать, нужна энергия.

Любое действие лишь усугубляло его голод.

И все же он закричал вновь, пока в едва зародившемся сознании Пайна поднимался первобытный, экзистенциальный ужас.

Одно было предельно ясно даже ему, младенцу: пищи, которой он так жаждал, в мультивселенной почти не существовало. По крайней мере, здесь. Его существование было ущербным, обреченным на скорую гибель.

Но Пайн, как и любое другое живое существо, с рождения обладал непреодолимой волей к жизни. Поэтому, когда Элхум использовал отголоски его криков для создания изолированной вселенной, мальчик не стал сопротивляться. Он даже позволил отцу проводить над собой эксперименты, чтобы выяснить, к какому именно виду энергии тянется его физиология. Он наблюдал, как отец возводит великую конструкцию, призванную улавливать высвобождаемую Пайном энергию и возвращать ее обратно в частично пригодном для употребления виде. Процесс этот был невероятно сложным; отец часто засиживался до глубокой ночи, ругаясь и в недоумении почесывая затылок.

То были самые счастливые времена, вопреки пугающей новизне всего происходящего. Отец и мать построили для него маленький дом – крошечную хижину в уединенном кармане измерения. Мать носила его на руках, прижав к бедру, и шепотом рассказывала истории, что передавались в их роду из поколения в поколение.

— Неужели эти истории так важны? — Спросил как-то раз Пайн. Ему отчаянно хотелось услышать «да», и он до дрожи боялся услышать «нет». — Ведь те, о ком ты говоришь… они совсем не похожи на меня.

Мать взяла лицо Пайна в ладони. Ее прикосновения всегда были нежными, осторожными, направляющими. Совсем не такими, как у отца, который стремился высечь свою волю на любой поверхности, до которой мог дотянуться. — Конечно же они важны, Пайн. Да, ты не совсем тот ребенок, которого мы ждали. Но… ты следующее звено в цепи нашей семьи. И эту связь не разорвать никому.

В конце концов труды отца увенчались успехом: аппарат выдал первую жизнеспособную каплю энергии. Когда Пайн поглотил ее, на вкус она оказалась как кислая отрыжка. Она лишь слегка притупила голод, но на самом деле только раззадорила аппетит. И все же он был жив. У него были отец и мать, пусть им и приходилось прятать Пайна от тех, кто желал подчинить его себе. Ведь он был особенным – именно его энергия дала жизнь Нексусу.

В ту ночь они праздновали. Пайн и мать радостно кричали и веселились, а отец стоял, подперев бока руками, и громко хохотал, упиваясь своим триумфом.

Пайн помнил, как тогда подумал: «Интересно, все ли сломанные вещи считаются особенными, пока им удается оттягивать свое окончательное разрушение?»

Следующие несколько месяцев Пайн старался сохранять надежду, хотя от скудных порций его постоянно тошнило и мутило. К тому же он непрерывно чувствовал, как глубоко внутри него источаются колоссальные объемы силы, питающие стремительное расширение Нексуса. Возможно, родители понимали, насколько ничтожными стали их методы. Хорошее настроение отца испарилось без следа; он сделался угрюмым и раздражительным, часами просиживая перед очищающей Гравировкой и погружаясь в мрачные думы.

В итоге решающий шаг сделала мать: она предложила отправиться в путешествие по Нексусу, ведь только так они могли найти способ все исправить.

— Позвольте мне пойти с вами, — взмолился Пайн.

Мать лишь тяжело вздохнула. Отец покачал головой:

— Ты незаменим. Ты доказательство того, что нашу семью ждет великое будущее. Я ждал… мы все… Хех. Мы не можем рисковать тобой, Пайн. И это не обсуждается. Оставайся здесь, мы скоро вернемся.

Впервые в жизни Пайн остался один. Один на один со своим голодом. Теплая хижина превратилась во что-то чужое, лишившись людей, которые были его оплотом безопасности. Он дрожал в темной, скрытой от чужих глаз комнате. Тени сгущались по углам, наблюдая за каждым его движением. И все же в этом одиночестве был один плюс: оставшись без внешних раздражителей, Пайн обнаружил, что по-прежнему чувствует связь со всей той энергией, которую он рассеял по Нексусу.

Стоило ему расфокусировать взгляд, как перед ним порой представала вся созданная им вселенная – мимолетными обрывками из самых неспокойных ее уголков.

Он наблюдал за остальным Нексусом. Чужие сражения, пылкие признания в любви или отчаянные погони помогали ему отвлечься. Пайн пытался не унывать, даже когда теней в его хижине становилось все больше. Честно говоря, голод был не самым страшным. К нему еще можно было привыкнуть, но вот нарастающий яд в переработанной энергии со временем становился невыносимым.

Поэтому он сидел смирно и просто наблюдал. Изредка мать и отец возвращались, но лишь для того, чтобы тут же уйти вновь. Отец вечно шел по какому-то новому следу, а мать… что ж, Пайн понимал, что она начала избегать отца. Он чувствовал ее вину. И надо же было такому случиться, что на одной из картин, явившихся ему, он увидел свою мать – одинокую и горько плачущую.

Слезы, блестевшие на ее щеках, спустя несколько минут высохли. Соль, оставшаяся на коже, была невидима. Пайн сидел не шевелясь, пока видение не начало блекнуть. Он потянулся вперед, пытаясь удержать этот образ. Но вместо того чтобы соприкоснуться с израненной душой матери, он лишь окончательно развеял видение. Связь оборвалась.

Пайн еще долго дрожал всем телом. В его сердце, после того как его попытка помочь привела к обратному результату, медленно зрела перемена.

Если он ничего не может сделать правильно, возможно, будет лучше, если он вообще ничего не будет делать.

От этого вечного созерцания других и пряток в темноте его начала одолевать изнуряющая усталость, превращающая каждую секунду в пытку.

Целыми неделями Пайн не двигался. Он даже не думал. Он просто лежал – безжизненное существо, чья жизненная сила медленно утекала сквозь пальцы. Он смотрел на широкий купол, где проплывали картины из жизни обитателей Нексуса. Но даже когда там мелькали его родители, Пайн не находил в себе сил хоть как-то отреагировать.

В один злополучный день созданный Элхумом аппарат выделил каплю энергии. Она подрагивала, словно желе, ожидая, когда Пайн поглотит ее. Усталость в тот миг навалилась на него свинцовой тяжестью, и он не шевельнулся. Голод превратился в тихую, заунывную песню, которую Пайн слушал каждое мгновение своей жизни. Она больше не побуждала его действовать.

Какое-то время он пребывал в забытьи, а образы Нексуса безучастно скользили по куполу. Когда скопилась еще одна капля, оцепенение Пайна наконец спало. И когда он перевел взгляд на аппарат…

Предыдущий сгусток энергии уже сам собой выкатился из чаши приемника и преодолел три четверти пути до Пайна. В самой глубине этой капли копошилась темная фигура. Яд вдохнул в нее жизнь, и она стремилась слиться с родственной злобой, которую чуяла в утробе Пайна.

Крошечный, оскверненный организм заметил взгляд Пайна. Он замер, прекратив свои попытки подкатиться ближе, и открыто уставился на него.

В самой глубине души Пайна в ответ зашипело и потянулось навстречу пробудившееся зло.

Сработали инстинкты. Сам того не желая, Пайн открыл рот и испустил оглушительный крик. Этот импульс силы был настолько мощным, что заставил Нексус на мгновение распахнуться вновь, что и послужило толчком к зарождению Второй Когорты.

Следующие несколько недель превратились в хаос. На этот раз к Пайну примчался один лишь Элхум. Он сообщил, что у них с матерью возникли небольшие разногласия, и сейчас они разбираются с разными угрозами. Но Элхум заверил, что со всем справится сам. Он перенастроил систему извлечения энергии, сосредоточившись на коварной тьме, что проникала в потоки силы. Вместо того чтобы использовать ее для очищения, он превратил ее в защитный барьер, помогающий фильтровать энергию. Когда новая схема заработала, она и впрямь выдала вполне сносную пищу, способную частично унять голод Пайна.

Он даже не осознавал, насколько чудовищным был этот голод, пока тот наконец не ослабил свою мертвую хватку.

— Спасибо, отец, — прошептал Пайн. — Мне и правда стало немного лучше. Можно мне пойти с тобой? Обещаю, я буду…

— Нет, — лицо Элхума потемнело. Он поднял глаза на мерцающие картины на куполе. — Сейчас, более чем когда-либо, ты должен оставаться здесь. Очевидно, ты не совладал со своими инстинктами… но Нексус теперь открыт, в него проникли чужаки. Пока мы не устраним угрозу, ты должен быть в безопасности.

«Это моя вина, – Пайн вздрогнул, провожая взглядом уходящего отца. – …Это я навлек беду».

«Да, ты, – отозвался яд, который Пайн успел поглотить. В этих мыслях было столько злобы и горечи, что Пайна едва не вывернуло наизнанку. Охваченный ужасом, он принялся всерьез изучать созданные отцом механизмы, вникая в их принципы».

Одинокий, отчаявшийся, напуганный масштабом бедствия, которое сам же и устроил, Пайн начал свой собственный, тайный проект: он искал способ вырезать из себя ту переработанную тьму, которую уже успел поглотить. Тьму, которая теперь шептала ему его собственным голосом. Это заняло у него невообразимо много времени, но больше ему все равно нечем было заняться. Он даже перестал следить за Нексусом. Ему нужно было лишь одно – чтобы этот голос замолк.

Спустя почти год он преуспел.

Он резал и кромсал себя, превозмогая усталость, боль и голод. В конце концов он посмотрел на свою руку: на ладони лежал извивающийся комок плоти. Даже будучи вырванным из тела, это существо продолжало жить. Девять маленьких отростков тянулись во все стороны, пытаясь нащупать связь с миром.

Он выбросил этот омерзительный кусок плоти за пределы своего маленького Святилища. На душе было тяжело, голод усилился, а в груди зияла еще одна пустота – там, где должно было быть чувство целостности. Но какая разница, если на сломанной вещи появилась еще одна трещина?

«Когда-нибудь я умру», – подумал Пайн. И впервые эта мысль не показалась ему ужасной. По крайней мере, тогда прекратятся это одиночество и боль.

В тот день Пайн, сам того не ведая, дал жизнь Фиеро.

Поначалу он не осознавал этой связи. Извивающийся комок отчаявшейся плоти претерпел немало изменений, прежде чем стать девятихвостым лисом. Но взгляд Пайна то и дело возвращался к Фиеро, когда тот появлялся в видениях купола. Он смотрел и завидовал тому, как легко и беззастенчиво этот лис умел «заимствовать» и забирать чужое.

Полная противоположность Пайну, который был обязан постоянно отдавать себя, источая чистые волны энергии ради поддержания жизни Нексуса. И все же, наблюдая за Фиеро, Пайн со временем понял, что они определенно связаны – хотя бы по тому, как все, к чему прикасался Фиеро, начинало чахнуть и увядать.

Неважно, отдает оно или забирает, – ущербное существо оскверняет все вокруг себя. Исключений не бывает.

Вероятно, тогда Пайн предпринял бы еще более отчаянные шаги, углубляя свои познания в Гравировке и Ритуалах Пустоты, чтобы вытравить из себя остатки изъянов. Он пребывал в глубокой тьме, и лишь ненависть к самому себе была достаточно сильна, чтобы заглушить голод и истощение. Но как раз в это время невероятно хитрый и прожорливый монстр по имени Фатия Сирулиан нашел способ выследить источник той самой энергии, которую отдавал Пайн.

Сердце вселенной даже не подозревало о приближении беды. Хищник вцепился в Пайна без предупреждения, едва связь укрепилась. Его челюсти рвали жизненную силу, и он с удовольствием пожирал ее.

Первым порывом Пайна было закричать. Но он вспомнил, как в прошлый раз погубил все, обрекая отца на вечную борьбу с захватчиками, просто потому что бездумно закричал и впустил их в Нексус. И Пайн промолчал. Он больше не будет обузой. Он решит эту проблему сам.

Опыт наблюдения за Фиеро научил его кое-чему важному: этот яд тоже был частью его самого, хоть он и не хотел признавать этого поначалу. Поэтому, пока Фатия обучал своему кровавому методу все больше подчиненных, Пайн вбирал яд в свое тело. Он решительно пожертвовал внешними границами своего существа, вместо этого выстроив вокруг ядра своего сознания плотный барьер из этой самой тьмы.

Он по-прежнему чувствовал каждый укус, каждый разрыв, когда его терзали ради крупиц силы. Но теперь Пайн был под надежной защитой и ждал, надеясь, что Элхум почувствует неладное. Время шло, и агония стала его единственным верным спутником. Отец, казалось, ничего не замечал. Когда он навестил его в следующий раз, по нему было видно, что он едва сдерживает желание поскорее уйти. Он лишь приказал Пайну снова открыть Нексус и испарился.

«Вот кто я такой, и теперь мы оба это знаем, – Пайн задрожал. – …Я яд. Я сломан. Что ж… пусть так. Лишь бы это помогло отцу и матери…»

Время шло. Слой яда рос, ширился и уплотнялся. Иногда он сжимался, становясь гуще, но это лишь замуровывало Пайна за очередной стеной тьмы и смерти. Он оставался наедине со своим голодом и усталостью, слушая, как мертвецы шепчут ему о своих жизнях и сожалениях. Он уже почти не чувствовал, как Нексус питается им.

Удивительно было то, что его проклятое тело цеплялось за жизнь куда упорнее, чем он сам. Он полагал, что после того, как он отсек от себя девять десятых и отдал их Нексусу, вселенная в конце концов схлопнется. Но эта последняя крупица его существа, его чистое ядро, продолжала излучать достаточно энергии.

Голод превратился в непрекращающийся, оглушительный рев. И все же Нексус выживал вопреки всему, подпитываемый худшим сортом яда. Пайн ненавидел это. Но в то же время чувствовал свое родство с Нексусом.

Единственным логичным объяснением того, почему этот мир все еще жив, было то, что он тоже был сломан. Так что в каком-то смысле Пайн был не одинок.

Пайн полностью изолировал себя, а большинство его внешних связей были сожраны обитателями Нексуса. Визиты отца прекратились. Без этих событий, разделявших время, все превратилось в сплошной вязкий поток. Он плыл по бесконечным волнам страданий. Он ненавидел себя. И не мог отвести взгляд от крошечной ряби, которую все еще мог различать во внешнем мире.

Он уже и не помнил, когда в последний раз слышал о матери. Лицо Пайна исказилось от боли, когда он осознал это. «Она, должно быть, поняла, кто я. Сбежала, чтобы спастись».

Тысяча лет показалась вечностью. Его предательское тело продолжало выжимать себя досуха, производя все новую энергию.

Вторжение Лапласа принесло Пайну облегчение – резкую, отчетливую определенность, прорезавшую его затуманенный разум. И вновь инстинкты предали его. Он снова разделил последнюю крошечную часть себя, чтобы его сознание могло бежать из закостеневших остатков энергетического ядра. Он нашел величественный зал, построенный отцом, и укрылся там.

Пока не появилась Девик. Пока она не заставила Пайна помочь ей, пока она не бросила вызов превосходящим силам. Наблюдая за ее битвой, Пайн почувствовал, как в его сердце зреет что-то помимо яда.

Но ее сопротивление не могло длиться вечно. Вскоре прибыл Лаплас, и Пайн ощутил сложную гамму чувств, понимая математическую неизбежность того, что должно было произойти. Скоро и этой короткой передышке придет конец. С одной стороны, он так безумно устал.

Но прямо перед самой развязкой на сцене появился Рэндидли Гостхаунд. Тот, кто источал чистейшую энергию из всех, что Пайн когда-либо чувствовал. Тот, кто сконденсировал не одну, а целых две сферы чистой силы, которые Пайн смог поглотить из своего укрытия, укротив голод.

Пайн не удержался и спросил:

— Стоит ли этот Нексус спасения? Просто перенеси всех в свой Альфа-Космос, Рэндидли Гостхаунд. Позволь… этому месту, этому телу, погибнуть. Никто и не заметит разницы, а ты начнешь все с чистого листа.

Рэндидли Гостхаунд посмотрел на Пайна и покачал головой:

— Нет, не думаю. Эта вселенная стоит того, чтобы ее спасти.

Будучи самым сердцем этой вселенной, Пайн… не верил ему.

Он слишком долго жил лицом к лицу с доказательствами обратного.

Читайте больше новелл, чтобы помочь нам быстрее обновлять главы. Большое спасибо!