Глава 44 — Без названия

Дополнительная история — Об одном принце и одном священнослужителе

<Об одном принце>

В детстве — когда ему было от силы лет двенадцать — он увидел в доме своего кузена роскошную трубку искусной работы. Очевидно, это был товар с Востока: стеклянный корпус, переливающийся всеми цветами радуги, был украшен россыпью диковинных драгоценных камней, что придавало вещице эстетичный вид. Даже у него, кому до совершеннолетия было еще далеко, возникло желание хотя бы раз ее раскурить.

Впрочем, за этим не стояло какой-то глубокой мысли. Он занимал положение, позволяющее получить всё, что угодно, но он терпеть не мог выглядеть капризным ребенком, зарившимся на подарок, который явно был ценен для владельца. Особенно если этим владельцем был его дядя. Поэтому он решил просто — один раз попробовать. На том его намерения и заканчивались.

***

27 декабря 1115 года по календарю Кайзеррайха.

Вечер того самого дня, когда состоялся суд, который в будущем станет для менестрелей неисчерпаемым сюжетом для пьес.

— Ваше Высочество?..

Взгляды слуг, полные осторожности и немого вопроса, сегодня раздражали его особенно сильно. Учитывая произошедшее днем, их реакция была понятна, но Теобальт, как и всегда, отослал беспокоящихся о нем людей мягкой улыбкой. Сейчас ему нужно было время наедине с собой.

Со стороны казалось, что он пребывает в крайнем смятении. Мало того что на него могло лечь пятно позора из-за посягательства на вдову — статус, не имеющий прецедентов, — так еще и возникло унизительное недопонимание, будто он оказался совершенно бессилен перед четырнадцатилетним сыном маркиза и позволил себя избить. В довершение всего, суд завершился по сценарию, абсолютно невыгодному для императорской семьи.

Тем не менее мысли, занимавшие голову семнадцатилетнего наследного принца, были совсем иного порядка. На самом деле, вышеупомянутые проблемы его не заботили вовсе.

Коридор, занавешенный тяжелыми шторами из фиолетового бархата, раньше был местом, куда он заглядывал крайне редко. Лишь иногда в детстве он приходил сюда, но в последнее время его шаги стали раздаваться здесь всё чаще.

Среди множества портретов, висящих в ряд на пышных стенах, он фиксировал взгляд лишь на одном. Портрет его покойной матери, бывшей императрицы Людовики.

— Фух...

Слова о том, что он больше не помнит ее лица, были правдой лишь наполовину. Ведь всякий раз, когда он того желал, он мог прийти сюда и увидеть лицо умершей матери.

В контрасте с его холодным, застывшим выражением лица, женщина на портрете лучезарно улыбалась. Насколько же усердным должен был быть художник, когда писал эту картину? Каждая прядь волос — серебристых с фиолетовым отливом, каждый блик в лимонных глазах, сиявших подобно звездам, — всё ощущалось пугающе живым.

Женщина на портрете не походила на главу дома маркиза ни цветом волос, ни цветом глаз. Однако черты их лиц были поразительно, почти пугающе схожи. Было неудивительно, что и его отец, и дядя проявляли такую слабость к этой юной вдове.

Когда-то давно он задавался вопросом: почему император, который, по слухам, так сильно любил Людовику, проявляет такое равнодушие к нему — ребенку, которого она родила? Но эти сомнения остались в далеком детстве. Теперь это его не задевало. Ровно так же, как и тот факт, что его мачеха, императрица Элизабет, на людях готова была ради него на любые жертвы, а на деле же питала истинную жалость лишь к своему родному сыну, принцу Ретрану.

Какими бы ни были их истинные намерения в глубине души, его интересовало лишь то, что проявлялось внешне. В самом деле, какой толк от мыслей, которые не облечены в слова и не подкреплены действиями? Для него искренность других не имела значения. Важно было лишь то, насколько его ставили в приоритет. С таким мировоззрением он прожил вполне удовлетворительную жизнь и мог этим гордиться.

Тем не менее... в этот самый момент Теобальт впервые в жизни был одержим желанием заполучить чужую искренность.

Внешне его покойная мать на портрете и женщина, только что перевернувшая зал суда вверх дном, были поразительно похожи. Однако Людовика никогда не вела себя так, как эта женщина. Вернее будет сказать, у неё не было такой возможности — она умерла слишком рано.

Признаться, поначалу его привлекла лишь внешность. О юной вдове маркиза ходили слухи, что её красота заставила покойного лорда Нойванштайна на старости лет потерять голову. Но даже если оставить в стороне её уникальное очарование, его интерес подогревало именно сходство с матерью. Однако, наблюдая за тем, как она взаимодействует с детьми маркиза, его любопытство росло. А точнее — его заинтриговало то, как она к ним относится.

Как могла молодая женщина, едва переступившая порог совершеннолетия, смотреть на чужих детей, почти своих ровесников, с такой неподдельной любовью? Это точно не было притворством или напускной вежливостью. Теобальт мог поклясться: в таких вопросах его глаза не обманешь.

Да, именно это любопытство заставляло его то и дело наведываться в особняк маркиза. А затем, в один из дней, когда он заглянул проведать приболевшего старшего сына и случайно задремал, до него донеслись звуки нежной колыбельной. Словно во сне, в нём начала пробуждаться жадность — точно такая же, как в детстве, когда он вознамерился единолично завладеть любовью своего уважаемого дяди.

Нельзя сказать, что он питал злобу к другим детям или планировал всё заранее. Как левша от рождения естественным образом пользуется левой рукой, так и это было лишь его врожденным инстинктом.

Когда в двенадцать лет, гостя в доме дяди, он прикоснулся к той роскошной трубке, он не замышлял ничего дурного. Ему просто захотелось попробовать. Как и все мальчишки в этом возрасте, он хотел казаться взрослым. Лишь из-за того, что он делал это впервые, он проявил неловкость: неумело набил табак, сделал пару затяжек и случайно выронил трубку на пол. То, что в этот момент появились взрослые, а рядом играл его маленький кузен, было лишь роковой случайностью.

Он действовал инстинктивно. Куда проще было свалить всё на младшего кузена, чем прослыть непутевым наследным принцем, который делает именно то, что запрещено.

Пожалуй, именно тогда он осознал, как удобно перекладывать роль «проблемного ребенка» на других. Как облегчает жизнь наличие общепризнанного злодея.

Удивительно много людей не понимали, что можно сиять еще ярче, просто придерживаясь позиции благородной и добродетельной жертвы. Разве стремление единолично обладать любовью может быть грехом? По сравнению со всеми злодеяниями этого мира, это едва ли можно было назвать проступком.

(П.П. АААААА как мне не нравится переводить его мысли)

Более того, он был наследным принцем. Что плохого в том, что будущий император желает быть объектом всеобщего восхищения?

И это стоило того — шаг за шагом превращать своего единокровного брата и своего кузена в безнадежных смутьянов. Ведь от этого его собственное положение становилось лишь прочнее.

Поэтому до сегодняшнего дня он ни разу не сомневался в своих методах. До сегодняшнего дня.

Это было в высшей степени странно. Его мачеха, его уважаемый дядя — все они так легко поддавались его уловкам. Какими бы ни были их истинные чувства, они с такой легкостью отворачивались от собственных детей ради него. Но сегодня эта женщина нанесла удар в спину всем, включая его самого, и сделала это невообразимым способом.

Тихий вздох сорвался с изящных губ Теобальта.

— Дело плохо...

Он не планировал заходить так далеко. Он лишь хотел, как и всегда, стать главным приоритетом в её внимании и заботе.

...Но теперь он действительно захотел обладать её искренностью.

Эта непоколебимая преданность и любовь, которую ему было так трудно понять. Её готовность раскрыть даже самые постыдные тайны супружеской спальни, чтобы защитить глупого мальчишку. Как сладостно было бы, если бы всё это предназначалось только ему одному. Насколько бы полным стало его счастье.

Надежда еще оставалась. В конце концов, она не затаила на него злобу. А значит, их отношения еще нельзя считать окончательно разрушенными.

...Правда, теперь придется сменить тактику. И Теобальт обязательно найдет способ. Как находил всегда.

<Об одном священнослужителе>

«Комната покаяния» — это место, где священнослужители исповедуются Богу в своих грехах и истязают себя плетью. Не в метафорическом смысле, а буквально. Впрочем, это не означало, что кардиналы, совершающие подобное покаяние, действительно существовали. Большинство священников прибегали к хитрости: они просто били плетью по стене, создавая шум. Мало кто из тех, кто связал жизнь с церковью, был готов добровольно идти на такие мучения.

Разумеется, из любого правила есть исключения. Например, как в случае с этим молодым кардиналом, которого прозвали «безмолвным колоколом». Как ни странно, именно в молодом возрасте люди чаще бывают слепо преданы своей вере.

Причина, по которой человек добровольно шел на страдания, которых другие избегали даже ценой обмана, была проста: во-первых, ради душевного покоя, а во-вторых — ради репутации, которая следовала за этим покаянием.

— Его Высокопреосвященство...

— Пошел уже четвертый час.

— Ох, поистине редкостный пример благочестия...

Однако нынешний «безмолвный колокол», кардинал Ришелье, хоть и заперся в комнате покаяния, не занимался привычным самоистязанием. И хотя за четыре часа оттуда не донеслось ни звука, окружающие продолжали обмениваться восхищенными и тревожными шепотами — исключительно благодаря его безупречному имиджу.

Так чем же на самом деле был занят «безмолвный колокол»?

Даже в комнате покаяния здравый смысл центрального монастыря предписывал топить камин в разгар холодов.

Двадцатиоднолетний кардинал уже несколько часов сидел неподвижно, не отрывая взгляда от яростно пылающего огня. Если не считать тех моментов, когда пламя начинало угасать и он подбрасывал поленья, его состояние можно было назвать абсолютным покоем.