Глава 9 — Без названия

Перидот и Чаргрим доели пещерные лепёшки и сыграли первую партию. Отец выиграл без особого труда, но не раньше, чем она разбила две его стопки слитками-«жён». Они развернули камень и расставили фигуры заново для новой партии.

— Помнишь, ты говорил, что «Слитки» учат понимать противника? — спросила она.

— Аи, да.

— Что именно ты имел в виду?

— Игра открывает кое-что в характере, — ответил Чаргрим. — Возьми, к примеру, твоего брата. Он очень напорист, всегда рвётся вперёд, не даёт противнику ни пространства, ни передышки. Твоя мать, напротив, всегда обороняется, вынуждая меня одного идти на риск. По крайней мере, когда мне удавалось уговорить её сыграть. — Он рассмеялся, будто пошутил, и отправил в рот последний кусочек лепёшки.

— А кто самый сильный противник, с которым ты когда-либо играл?

— Самый сильный? — переспросил он. — Круклег.

— Пастух?

— Именно. Пастухи часто играют в «Слитки», приглядывая за овцами.

— Чем же он так силён?

— У него есть особый дар подчинять игру своей воле. Он заставляет противника всегда лишь отвечать на его ходы, так что именно он определяет весь ход партии. Настоящий мастер.

— Ты его обыгрывал?

— Обыгрывал, но легко это не даётся.

— Жаль, что тебе не довелось сыграть партию с Одноухим.

Чаргрим поднял взгляд от камня и на миг замешкался.

— Занятная мысль.

Перидот продвинула слиток вперёд.

— Он же твой злейший враг, в конце концов.

Отец не обратил внимания на её ход, глядя вместо этого на неё саму.

— Разве? — спросил он, помедлив.

— А кто же ещё?

— Один дворф, которого я уважал, сказал мне однажды одну вещь. Он сказал: «Сильнее всего мы боремся с собой ради тех, кого любим».

— Кто это был?

— Его звали Тонкил.

— Наречённый Силой?

Чаргрим склонил голову.

— Что-то вроде того. — Он сдвинул слиток вбок, составляя стопку. — Многие полагают, что сила в том, чтобы одолеть противника в бою или поднять огромный камень. Но что труднее, дать волю гневу или сдержать его?

По его выжидательному взгляду было ясно: он хочет, чтобы она сама ответила.

— Сдержать.

— Потакать страстям или воздержаться?

— Воздержаться.

Он кивнул.

— Железные оковы удержат врага, но какими оковами скуёшь собственное сердце? Не верь дворфу, что хвастливо провозглашает силу своего тела и поверженных врагов. Всякий раз, когда проявляется самообладание, враг уже побеждён. Верь тому, кто умеет сдерживаться, вот дворф, достойный чести. Об этом тебе следует помнить, когда пройдёшь rhundal.

Перидот не знала, что на это ответить, и потому сделала ещё один ход вперёд, лишь потом поняв, что открыла один из подступов. Отец тут же двинул слиток вперёд, и она попыталась ответить контр-ходом.

— А я? Как играю я?

— Вот это меня и занимает, — ответил отец, рассеянно потирая больную ногу. — В каждой нашей партии ты играешь чуть иначе. Признаю, твои стратегии пока не отличаются изощрённостью, но порой ты обороняешься, порой нападаешь, порой копируешь мои ходы, а порой меняешь тактику через несколько ходов. Я не могу тебя предугадать. — Он передвинул слиток так, что стало ясно: этот-то ход он как раз предугадал.

— И что это значит? — спросила она. — Обо мне?

— Будто ты ищешь саму себя на этом камне. Мне нравится наблюдать.

Это замечание встревожило Перидот, и она поспешила сменить тему. Постучала ногтем по камню.

— Бронза, — сказала она.

— М-м?

— Его называют камнем, а сделан он из бронзы. — Она, конечно, подозревала, что название «камень» связано с самими ходами между лунками, будто бы изображающими штреки шахты, по крайней мере, так она всегда это себе представляла. Спросить напрямую ей никогда не приходило в голову.

— Когда-то их и вправду делали из камня, много-много лет назад. — Отец допил остатки Медового Пара из кружки, постучав донышком, будто жалея потерять хоть каплю.

— Почему это изменилось? — спросила она.

Он пожал плечами.

— А почему вообще что-либо меняется?

Перидот снова отвела слиток назад. Этот танец продолжался уже три хода. Она попросту тянула время.

— Ты не дала мне ответа, — сказал он.

— Что? — Она подняла взгляд.

— Почему вообще что-либо меняется?

— А, — сказала она. Ей казалось, вопрос не требовал ответа, но, видимо, она ошиблась. — Потому что что-то становится лучше?

— Возможно. — На этот раз отец продвинул слиток прямиком к её центральной штольне. — А что ещё?

Она задумалась, немного отвлёкшись на его ход.

— Не знаю точно.

— А проще?

— Разве это не то же самое, что лучше?

— Ты не настолько глупа.

Она перевела дыхание, прежде чем кивнуть.

— Твёрдый камень служит дольше, не стирается, не царапается, — продолжал Чаргрим, — но вырезать лунки на камне для «Слитков», при этом сделав сам камень тонким, необычайно трудно. Всякий, кроме мастера, расколол бы его. Даже выбрать подходящую заготовку задача не из простых. А бронзу можно отлить в форму, и игровой камень выйдет из мастерской за с читаные часы.

— А по мне, полированный гранитный камень был бы куда приятнее глазу.

— И всё же многое делается именно потому, что так проще.

Отец повернулся в кресле и медленно поднялся, проверяя ногу, как она уже не раз видела прежде. Она знала, что нога его мучает, и всё же он по-прежнему навещал пастухов, выработки, террасы и многие другие места, порой проходя многие мили — что под камнем, что над ним. На этот раз он направился не к нише в стене, а к ларцу задней стены комнаты. Замка на нём не было, но крышка, судя по тому, как напряглись его предплечья, была явно тяжёлой. Поверх содержимого лежала ткань, и он отвернул её край, вынимая что-то изнутри.

Это был камень для «Слитков». Он бережно держал его обеими руками, неся к столу.

— Убери блюдо, — сказал он.

Перидот поспешно убрала опустевшее блюдо из-под лепёшек. Отец осторожно опустил камень на стол. Тот был вырезан на диво тонко, более компактный по устройству, чем отцовский бронзовый камень, лунки размещались куда теснее, и с первого взгляда она заметила: их меньше. Камень был сделан из породы, какой ей ещё не доводилось видеть.

— Это... что это?

— Не узнаёшь камень? Не удивлён. Это сланец. В Красных Хребтах сланца нет. По крайней мере, мне такого видеть не доводилось.

— Так вот какой он, сланец. — Она протянула руку и заколебалась. Чаргрим кивнул, и она провела кончиками пальцев по поверхности сланца. Края камня были выщерблены и потускнели, но кое-где в центре сохранился блеск, каким, должно быть, некогда сиял весь камень целиком. Глянцевые участки отражали свет Глаза Рудокопа над ними. Камень был тёмным, с прожилками зелени и крапинками белого.

— Таких сегодня почти не осталось, — сказал Чаргрим.

— Он очень древний?

— Та жена, которая отдала его в обмен, утверждала, что это семейная реликвия из каменного владения её покойного мужа, ещё со времён до основания Глубокого Разреза, перенесённая во времена караванов. Быть может, аж со времён Kara-Indal.

— Ты этому веришь?

Чаргрим пожал плечами.

— Верю, что он древний. Обрати внимание: на этой доске шестнадцать лунок. Полагаю, именно так когда-то и играли.

— Но разве это не значит, что...— Она замолкла, пытаясь осмыслить, что это влечёт за собой.

— Быть может, труднее, — сказал Чаргрим. — Я немало над этим размышлял.

— Похоже, ничьи случались бы часто. Или патовые положения.

— Как и в жизни.

— Почему, думаешь, игра изменилась?

— Лучшая моя догадка, что перемена случилась во времена Исхода, или около основания Глубокого Разреза. В те годы многое было утрачено, или изменилось. Если ты отливаешь камень, сделать больше лунок проще. Быть может, здесь странным образом сплелись простота изготовления и сложность стратегии.

— А мне нравится, как выглядит этот, — сказала она, снова коснувшись древнего камня. — Сыграем на нём партию? — Она лишь наполовину надеялась, что он забудет о её провальной стратегии на прежнем камне.

— Непременно.

— А правила чем-нибудь отличались?

Чаргрим пожал плечами.

— Не знаю, найдётся ли сейчас живая душа, способная нам об этом рассказать.

— Как ужасно, когда что-то забывается.

— Воистину. — Он подошёл к нише, где прежде хранил бронзовый камень, и достал мешочек. Он вытряхнул содержимое на стол.

— Это подлинные слитки? — спросила она. Они были мельче, чем в другом наборе.

— Нет-нет. Эти я заказал сделать заново. Полагаю, всякий металл, представлявший ценность, давно выменяли у людей или унесли во времена Исхода. А вот сам камень имел ценность лишь для нашего народа.

Они заполнили шестнадцать лунок слитками. Перидот взяла на себя почин и теперь вглядывалась в камень, пытаясь постичь смысл иначе расположенных лунок.

— А что ещё в ларце? — спросила она, тяня время.

— Несколько реликвий. По большей части надписи и baurithna. — Baurithna представляли собой нечто вроде книг, вычеканенных на тонких металлических пластинах вместо бумаги. Так обычно сохраняли знания, предназначенные для долгого хранения, а не короткие записи.

— О чём они?

— История. Наша история. Уже много лет я разыскиваю свидетельства истории нашего народа.

Перидот рискнула сделать ход, затем окинула взглядом комнату. Она знала: не все книги, расставленные вдоль стен, простые гроссбухи да отчёты. Она знала, к примеру, что отец покупал книги из Лайта и Сенленда и держал у себя переводчика с людских языков.

— Чем старше становлюсь, тем больше меня это занимает, — сказал он, продвигая слиток. — Люблю размышлять о том, что было утрачено во времена Kara-Indal, и что переменилось. Полагаю, потому я и купил этот старый камень для «Слитков».

— А правда ли многое изменилось? Я про то, что не связано со «Слитками».

— В Kara-Indal знали то, чего мы теперь не знаем. Ни одной вещественной записи не пережило Исхода, разве что считать амулет-карту тётушки Турмалин.

— Тогда откуда нам известно так много?

— Я сказал, никаких материальных записей. Перед смертью тётушка Турмалин распорядилась записать все свои сказания и песни и сохранить их, переписать и переписать заново, и призвала всех, кто помнил хоть одну песню или сказание, прийти, спеть и рассказать, чтобы это было записано.

— Книга Турмалин, — сказала Перидот. Чаргрим позаботился, чтобы всех его детей учили читать и писать, и Книга Турмалин служила им букварём, по крайней мере, некоторые её тома. Больше всего она всегда любила сказания о тётушке Турмалин и о королеве Джейд.

— Аи, да. Она заложила великое хранилище преданий нашего народа. Оно занимает целый чертог в Глубоком Разрезе. Чертог Памяти. Многое там лишь варианты одних и тех же сказаний. — Чаргрим указал на заднюю стену комнаты. — Я собрал здесь собственное собрание, хотя это стоило немалых трудов. Совет меня не жалует.

— Но как можно доверять правдивости песен и сказаний?

— А почему бы нет? Дворфийские жёны из разных, никак не связанных караванов и в Лайте, и в Сенленде пели варианты одних и тех же песен, рассказывали одни и те же истории лишь с незначительными расхождениями. Это говорит нам, что у них общая история, история, менявшаяся мало по сути, пусть даже и различаясь в частностях. Легко счесть вещь ложной, но не вероятнее ли, что она правдива? Сама тётушка Турмалин подтвердила достоверность сказаний о Ледяной Мантии.

— Так она говорила.

Отец прищурился и нахмурился.

— У тебя есть причина сомневаться, или ты просто с лёгкостью называешь её лгуньей?

— Прости. — Она слышала, как другие ставили под сомнение эти сказания, но видела: отца это задело.

Он кивнул.

— Твой ход.

Она отвела слиток назад.

— Помни, — сказал он. — Не она одна ходила к Ледяной Мантии.

— Знаю.

Тон его и выражение лица смягчились, когда он сменил тему:

— А знаешь, что кое-какие слова мы взяли у людей ещё со времён Исхода?

— Разве?

— Взять хоть собаку. Само это слово из людского языка. Я не знаю ни одного слова на dhar, что означало бы «собака». «Волк» да, есть такое слово, а вот «собака» нет.

— Мне это слово всегда казалось странным.

— Не без причины.

Он составил стопку слитков слева, и Перидот поняла: нужно наступать, иначе её сомнут. Она двинулась вперёд справа.

— Есть многое в прошлом, о чём мне любопытно узнать, — сказала она. — Но не такое уж давнее прошлое.

— Например?

— Ты давеча упомянул Сэввиарма.

— Аи, да. — Брови его сдвинулись.

— Хотела бы узнать о нём больше.

— Незачем знать подробности гибели дворфа.

— Я не про его смерть. Каким он был при жизни? Мне так и не довелось его встретить.

— Он был... весёлым, — сказал Чаргрим. — И открытым. Именно он первым встретил меня у реки, когда я пришёл на участок. Он никогда не жаловался, Сэввиарм. Я ни разу не слышал от него жалобы, даже когда поводов хватало.

— Похоже, он был хорошим дворфом. Жаль, что вы его потеряли.

— Мы все его потеряли. Порой жизнь забирает лучшую сливу, а щуплую оставляет.

— Ты ведь всё ещё здесь.

— Весомый довод в мою пользу, благодарю. — Он передвинул ещё один слиток вбок, составляя стопку. Перидот вздохнула. Она была разбита.

— Это была твоя первая партия на шестнадцати лунках, — сказал он.

— Посмотрим, как пойдёт вторая.

Он улыбнулся и принялся собирать слитки обратно на исходные места.