Глава 21 — Лицо, цвета белого мрамора
Благодаря Чарльзу я смог покинуть дворцовую канцелярию без лишней крови. Теперь мы держали путь к выходу из города, что вёл в квартал аристократии. Чарльз и Альберт вели меня через служебные дворы и рыночные ряды при дворце, из-за чего я не мог должным образом разглядеть город. Кроме солдат и вечно пятящегося от меня Альберта, ничего примечательного я не замечал. Лишь изредка мы делали остановки, во время которых Чарльз с Альбертом пытались что-то объяснить про местные обычаи. Если честно, я мало их слушал. Меня больше огорчал тот факт, что Элизия — кошкодевочка, которая и привела меня к повозке, осталась далеко позади.
Погружённый в свои мысли, я не сразу заметил, как мы оказались в местном квартале «ночных фонарей». Кое-что здесь заставило меня остановиться. Проходя мимо крытого двора, я заинтересовался мероприятием, развернувшимся прямо на площади неподалёку.
— Подождите, — резко остановившись мои зрачки сузились. — Всё-таки не показалось. Гнилые подонки…
Дикая ярость охватила всё моё естество, когда взору предстало нечто похожее на аукцион. Но это был не аукцион вещей. Это был рынок живого товара.
Передо мной, на возвышении из грубо сколоченных досок, стояли клетки. Железные прутья, проржавевшие у оснований, но достаточно крепкие, чтобы удерживать людей внутри. В них, сбившись в группы, сидели полулюди с пустыми глазами и обвисшими плечами. Колодки на запястьях, клейма на предплечьях — чёрные, въевшиеся в кожу символы, означавшие собственность. Я видел эльфийку со сломанным ухом, мужчину-волка с вырванными клыками, ребёнка-полукровку, худого настолько, что проступали рёбра. Он сидел, сжавшись в комок, и беззвучно шевелил губами, будто молился. Или просто забыл, как говорить.
А над всей этой картиной, размахивая хлыстом, стоял толстый торговец в жилете, с золотым перстнем на пальце, и орал:
— Лот 34! Тёмная эльфийка, молодая, здоровая! Знает толк в садовых работах и… «кустарных» утехах! Стартовая цена — 50 серебряных!
Толпа взревела. Кто-то поднимал руки, выкрикивая цифры. А эльфийка, стоявшая на помосте, даже не подняла головы. Просто смотрела в пол, как кукла. Как вещь.
Мои губы разомкнулись в немом крике.
{Сири, сканируй всех рабов. Всех до единого!}
[Физическое состояние: удовлетворительное. Психоэмоциональное: глубокая подавленность, признаки магического воздействия на волю (низкий уровень). Дополнительно: выявлены следы длительного нахождения в условиях гипоксии и недоедания. Пилик!]
— Чарльз, — мой голос дрожал, как натянутая струна, — что это?
Он вздохнул с той спокойной усталостью, которая бывает у людей, привыкших оправдывать неизбежное.
— Это работорговля, мисс. Легальный аукцион. Военнопленные, должники, преступники… а также те, кто родился со статусом раба. Всё по закону.
— По закону? — я повернулась к нему, чувствуя, как внутри вскипает ярость. — И какое же преступление совершил вон тот ребёнок? — я указала на девочку-полукровку в колодках. Ей было не больше девяти. Она дрожала и смотрела в одну точку, словно её душа уже покинула тело.
Чарльз молчал. Альберт потупил взгляд, а я лишь усмехнулась, горько и зло.
— Конечно, вы молчите. Потому что они — по другую сторону иерархии. Низшее сословие. Отбросы. Так вы это называете? Вы так просто говорите об этом, потому что стоите здесь, а не сидите в тех клетках!
Я ткнула пальцем сначала в Альберта с Чарльзом, затем указала на металлические прутья вдали.
— Мисс Шираори, — голос Чарльза оставался ровным, но в нём появились стальные ноты, — я понимаю ваше возмущение. Но позвольте мне объяснить, как устроен этот мир. Не оправдать, а именно объяснить.
Он шагнул ближе, и я заметила, как напряглись его плечи
— Торговля людьми существует в нашем королевстве уже двенадцать столетий. Это не просто бизнес — это то, что помогает держать королевство на плаву. Во время войн побеждённые становились рабами. Должники отдавали себя и свои семьи в уплату. Преступников приговаривали к рабству вместо казни. Система сложилась задолго до нас, и она вплетена в экономику, в культуру, даже в религию. Святая Церковь учит: «Смиренный раб обретёт награду на небесах». Это не жестокость — это устоявшийся порядок.
Я хотела перебить, но он поднял ладонь.
— Я не говорю, что это правильно. Но я говорю, что это стабильно. Если бы мы завтра отменили рабство, три четверти аристократов разорились бы, потому что их состояние держится на труде рабов. Города остались бы без прислуги, поля — без работников. А вчерашние рабы, не имея ни образования, ни средств, ни прав, умерли бы от голода в течение месяца. Мы не мучаем их — мы их содержим. Кормим, лечим, даём кров.
Он замолчал, и я увидела, как его пальцы слегка дрогнули — первый признак неуверенности.
— Вы спросите, почему ребёнок — в клетке? Потому что её родители были должниками. И она — собственность кредитора. Это жестоко? Возможно. Но если бы её не продали, она могла бы умереть на улице. Здесь у неё есть шанс попасть к хорошему хозяину, как слуги нашей госпожи. Образование, еда, крыша над головой. Это не свобода, но это жизнь.
Я сжала кулаки так, что костяшки побелели.
— То есть вы хотите сказать, что рабство — это… благодеяние?
— Я говорю, что оно — реальность, — Чарльз посмотрел мне прямо в глаза. — И если вы хотите изменить её, вам придётся сначала понять её. Вы можете ненавидеть систему, мисс, но пока вы не узнаете, как она работает, вы не сможете её разрушить.
Я хотела возразить, но в этот момент на площади произошло нечто, отчего у меня перехватило дыхание.
Один из рабов, мужчина лет сорока, работавший у дороги, споткнулся и уронил тяжёлую плиту. Она с грохотом упала, едва не задев ногу надсмотрщика. Тот взмахнул хлыстом.
— Стоять! — вырвалось у меня.
Я сделала шаг вперёд, но Чарльз схватил меня за плечо.
— Не вмешивайтесь, — прошептал он. — Вы только сделаете хуже.
Я замерла, глядя, как раб сам падает на колени. Он смотрел в землю, сжав голову руками.
— Виноват, господин! Накажите меня, прошу! Я недостоин вашей милости!
Надсмотрщик хмыкнул, лениво стегнул его раз — не сильно, почти символически, — и тот, подползя, поцеловал край его плаща. Слова благодарности срывались с пересохших губ, как молитва.
Меня вывернуло наизнанку. Не от жестокости — от этой добровольной покорности. От того, что он просил наказания. Что он боялся не боли, а снисхождения.
{Сири… это хуже любого проклятия. Это добровольный ад.}
[Анализ: глубокая индоктринация, возможно, усиленная многовековой селекцией и магическим подавлением воли. Модель поведения «просьба о наказании» — результат обучения выживанию в условиях крайней зависимости. Вмешательство с вашей стороны с вероятностью 98,7% приведёт к казни раба как бунтовщика. Пилик!]
Я отвернулась, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Голова закружилась, в горле стоял комок.
— Мисс, нам нужно идти, — Чарльз мягко коснулся моего локтя. — Здесь вам больше нечего делать.
— А если я захочу что-то сделать? — прошептала я.
— Тогда сначала изучите систему, — повторил он. — Потом вы сможете её изменить. Но не сейчас. Не так.
Я молча вырвала руку и пошла вперёд. Не оглядываясь. Но каждый шаг отдавался в груди глухим стуком. Мысли о ребёнке в клетке, о мужчине, целующем плащ, о спокойных глазах Чарльза — всё это смешалось в клубок, который я пока не могла распутать. Я ненавидела его за правоту. Но ещё больше я ненавидела себя за то, что не могла ничего изменить прямо сейчас.
Мы шли по улицам, мимо домов с высокими заборами, мимо факелов, мимо людей, которые не смотрели на нас. В голове крутились обрывки: лицо ребёнка, покорный взгляд раба, ровный голос Чарльза. И одна мысль, острая, как лезвие: «Если я хочу что-то менять — я должна стать сильнее. Намного сильнее».
Наконец мы остановились перед высокими стенами. Тёмный камень, колючая проволока, узкие бойницы. Крепость, а не дом.
— И это… графский особняк? — я первая нарушила молчание. — Да это же курятник!
Чарльз позволил себе едва заметную улыбку:
— Безопасность прежде всего, мисс. Особенно в наше неспокойное время.
Я хотела съязвить, но вместо этого просто покачала головой. Внутри всё ещё бурлило, но гнев уступил место холодной решимости. Сделаю шаг вперёд, и в этот момент из-за ворот вышла женщина.
Высокая, статная, с лицом, выточенным из белого мрамора. Волосы цвета воронова крыла, глаза — глубокие, синие, как океанские впадины. Двигалась она плавно, но в каждом движении чувствовалась сила, способная раздробить камень. Она удивлённо смотрела в мою сторону.
— Госпожа Белоснежа, — Чарльз поклонился так низко, что его лоб почти коснулся земли, рукой сгибая и мою голову в неуклюжем полупоклоне. — Простите мне мою грубость, мисс Шираори, но вам крайне рекомендуется сохранять внешнее спокойствие, — прошептал он так тихо, что слова едва долетели до меня, но в его глазах мелькнул настоящий страх. Не ко мне. К ней.
— И тебе здравствуй, Чарльз, — Белоснежа кивнула дворецкому, но её взгляд, ярко-голубой и невероятно глубокий, приковался ко мне. Он был не оценивающим, а… любопытствующим. Как ребёнок, увидевший новую игрушку.
— У нас в служанки теперь и аристократов берут? Глаз не оторвать!
— Я не совсем вас понимаю, госпожа, — Чарльз выпрямился, но оставался напряжённым, как струна.
— Да ты посмотри на это личико! Какая служанка… — Белоснежа сделала шаг. Нет, она исчезла с того места и материализовалась прямо передо мной, не создав ни дуновения ветерка. — Я бы не удивилась, скажи ты, что девочка из королевской семьи! Даже королевские особы редко бывают столь… прекрасными!
Я даже не успел пискнуть. Её руки, холодные и невероятно сильные, как гидравлические прессы, обхватили мои щёки. Мгновение — и я почувствовал, как кости черепа подались под этим «нежным» прикосновением. Боль! Резкая, оглушающая!
— Святая Силестина, милая, как же ты к нам попала?! — воскликнула она, продолжая теребить мои щёки, будто мягкую глину. Её голос был мелодичным, но в нём чувствовалась мощь, способная разбить стекло. — Такая хрупкая! Такая… совершенная! Прямо фарфоровая куколка!
{А-а-а! Челюсть! Она мне челюсть вывихнет! Чарльз, помоги!} — мысленно заорал я, пытаясь хоть как-то вырваться из стальных тисков её пальцев.
— Кхм! — Чарльз кашлянул громче, почти отчаянно. — Госпожа Белоснежа! Боюсь, так мисс Шираори не сможет ответить вам! И, возможно, лишится нижней челюсти!
— Бо-о-ожечки, что ж это я! — Белоснежа мгновенно отпустила меня, отпрыгнув назад с выражением искреннего ужаса на лице. — Прости ради бога, милая! Я совсем забылась! Иногда… ну, знаешь, сложно контролировать энтузиазм! — она виновато потерла ладони, оставляя на мраморной коже лёгкие «вмятины» от силы своего же прикосновения. — Ничего не сломала? Ох, надеюсь, нет! Ты же такая… миниатюрная!
Я отчаянно массировал онемевшие щёки, чувствуя, как сустав встаёт на место с болезненным щелчком. Голова гудела. {Это что за, мать его, монстр в человеческом обличии?!} — я в ужасе уставился на Белоснежу, которая теперь смотрела на меня с неподдельным беспокойством и… обожанием.
— Какая же ты прелесть, — прошептала она, ещё раз взглянув на меня. И от этого взгляда меня пробрал озноб.
{С-Сири, оценка. Срочно! Пожалуйста…} – мысленно прошипел я и уже через мгновенье в поле зрения всплыло окно оценки. Оно... моргало. Искажалось. Буквы плыли, цифры заменялись на вопросительные знаки и странные символы. Это меню отличалось от предыдущих.