Глава 8 — Без названия

— Ты уже потренировался с утра пораньше? Совсем как твой отец в детстве. Ты, должно быть, проголодался, скорее иди завтракать.

Джереми, приняв фамильярное приветствие тети, напоследок бросил на меня беглый взгляд и зашагал впереди всех. Я же, оставшись позади, оказалась в плену у Лукреции, которая с лучезарной улыбкой крепко схватила меня за руку.

— Вы разве не будете завтракать?

— Нет, я…

Что касается меня, то после смерти мужа я обычно ела у себя в покоях. Стоило мне сесть за один стол с детьми, как тут же начиналась война.

Только представьте: завтрак в окружении близнецов, которые вечно воротят нос от еды, жалуясь на странные запахи или невкусные овощи, и братьев, которые, как и сегодня, при каждом удобном случае готовы вцепиться мне в глотку. В такой обстановке никогда не поймешь, попадает еда в рот или в нос.

…Эх, ну и судьба у меня. Может, и впрямь лучше всё им передать и спокойно заняться собственной жизнью?

— Мне как раз нужно кое-что обсудить с вами. Это касается детей.

***

— Гувернеры?

Ателье, расположенное вдали от столовой в боковом флигеле, где ели дети. В этой уютной обстановке, где две дамы мирно завтракали — зрелище, которое со стороны выглядело весьма благопристойно, — я отставила чашку и удивленно округлила глаза. Лукреция же, словно ожидавшая такой реакции, лучезарно улыбнулась.

— Да. Речь о близнецах.

— Но у близнецов уже давно есть учителя по всем предметам…

— Я знаю об этом. Я имею в виду специального наставника по подготовке к дебюту. Особенно для Рэйчел, ей ведь уже десять.

А-а, так вот она о чем.

Обычно наставников для подготовки юных леди к выходу в свет нанимают годам к двенадцати. Бывают случаи и раньше, и я сама в прошлой жизни пригласила учителя для Рэйчел, когда ей исполнилось двенадцать. Сейчас Рэйчел всего десять, так что время, пожалуй, раннее.

— Мне кажется, пока рановато. Обычно…

— Обычные леди начинают в двенадцать-тринадцать лет. Но как их тетя, я, признаться, немного беспокоюсь… Радостно видеть, как близки близнецы, но я боюсь, что чем дольше мы будем позволять им делать всё, что вздумается, тем труднее будет их потом исправлять. В моих глазах Рэйчел просто само очарование, но другие могут увидеть её иначе.

Продолжая свою речь, Лукреция многозначительно захлопала глазами, мол, «вы и сами всё понимаете».

И возразить-то нечего. Видимо, даже для родной тети очевиден тот факт, что если близнецы решат закатить истерику, они разнесут даже неприступный Виттенбергский дворец…

Честно говоря, зачинщицей всех безобразий обычно была Рэйчел. Что касается Леона, то он не столько вел за собой, сколько во всем подражал своей сестре — в этом и была проблема. К счастью, Леон, повзрослев, перестал устраивать детские дебоши, но вот у Рэйчел до самого дебюта в свете прогресса почти не было. Если бы не я в роли «врага народа», на Рэйчел в обществе наверняка бы наклеили ярлык невыносимой и капризной девчонки.

Ладно, считайте, что я принесла себя в жертву и взяла роль злодейки ради дочурки! Будем считать так!

— В ваших словах есть смысл. У вас есть кто-то на примете?

— Конечно. Есть некая мадам Луазель, очень известная в этих кругах. К счастью, мы с ней в добрых отношениях, так что, думаю, она с радостью согласится.

Глядя на просиявшую Лукрецию, которая будто только и ждала этого момента, я на мгновение задумалась. В прошлой жизни наставницей Рэйчел была графиня Баварская, близкая подруга моего покойного мужа. Помнится, она была весьма доброй и мягкой женщиной.

Но о мадам Луазель я только слышала имя и ничего не знала о её методах. Можно ли ей доверять?

…Ну, раз она знаменита, значит, стоит своих денег. К тому же слова Лукреции не лишены логики. Всё равно я скоро могу отойти от дел, так что какая разница, если учитель появится чуть раньше? Даже в худшем случае, если она сговорится с Лукрецией и будет настраивать детей против меня — разве может стать еще хуже, чем было?

Поддавшись этому чувству безразличия, я дала согласие. Так, со следующего дня мадам Луазель стала регулярно посещать замок.

Настал час, когда огромный замок Нойванштайн погрузился в безмолвную тьму, во власть сна. Мне было не привыкать бодрствовать в это время, когда дети давно десятый сон видят. Но было и отличие от прошлого: теперь я не протирала слипающиеся глаза, пытаясь вникнуть в каждую строчку, а, досрочно закончив с бумагами, просто сидела в прострации, обхватив гудящую от мыслей голову.

— Госпожа…?

Пока я в ускоренном темпе разбиралась с отчетами за два дня, дворецкий Роберт, безмолвно помогавший мне всё это время, осторожно заговорил. Я ответила, не меняя позы — подперев щеку рукой и глядя в пустоту:

— Что такое?

— …Не пора ли вам отдохнуть?

— Ты иди отдыхай. Мне нужно о многом подумать.

Я чувствовала, как дворецкий с подсвечником в руке замялся в дверях. Чего это он? Неужели я так быстро разделалась с делами, что он усомнился, поняла ли я хоть что-то из написанного?

Я лишь слегка повернула голову и вопросительно посмотрела на Роберта. Преданный дворецкий на мгновение замялся под моим взглядом, но затем, словно решившись на что-то отчаянное, выдал совершенно неожиданное:

— Госпожа, простите за дерзость, но… вы в порядке?

— Ну, а почему бы мне быть не в порядке? Что не так?

— …Ничего. Тогда доброй ночи.

Дворецкий удалился, оставив меня в полном недоумении. Я немного постояла, раздумывая, и вышла из кабинета, решив глотнуть свежего воздуха.

Ночной особняк был погружен в гробовую тишину. Раньше я порой бродила по этому огромному зданию ночами, пытаясь от скуки пересчитать пустые комнаты. Величественная крепость, где, кажется, случись убийство в одной из бесчисленных комнат наверху прямо во время банкета на первом этаже — никто бы и не заметил. Конечно, в реальности это было невозможно. Хоть дом и казался вымершим, в тени рыцари рода несли вахту, сменяя друг друга день и ночь.

Пожалуй, за всё прошлое именно с рыцарями я сталкивалась чаще всего — чаще, чем с собственными детьми или слугами.

Если оставить в стороне титулы и социальное положение, то с точки зрения главы рода между слугами и рыцарями есть одна коренная разница: степень их «незаменимости». Нанять преданных слуг трудно, но заполучить преданных рыцарей — задача куда более сложная.

Рыцари с золотыми погонами, присягнувшие льву, сжимающему меч. Кто бы ни был главой рода, они оставались когтями Нойванштайна. И пусть их верность была обращена не ко мне, а к детям, ценность этой верности невозможно было измерить деньгами.

— …А-а-а-а-а!

Стоило мне миновать молчаливо поклонившихся рыцарей и выйти в передний двор, как меня встретил настоящий ледяной душ.

Хлыщ-щ-щ!

Начиная с макушки, всё моё тело в мгновение ока оцепенело от холода. О, мой покойный муж! О, Боже! Как же давно я не испытывала этого чувства! Я задрала голову и, конечно же, увидела там ведро, зацепленное за перила балкона, и мелькнувшие золотистые тени близнецов, поспешно скрывающихся внутри. У меня просто слов не было. Ну конечно, а я-то думала, чего это вы несколько дней такие тихие!

— Ч-что случилось?!

— Госпожа?!

— Госпожа, вы в порядке?

Из-за моего крика всё вокруг пришло в движение. Боже мой, ну что за переполох посреди ночи из-за этих маленьких проказников. Я махнула рукой выскочившим в панике рыцарям и бросилась обратно в дом. Точнее, попыталась броситься.

— Что здесь происходит?

— Ах, молодой господин…!

А он-то почему до сих пор не спит? Перед моим взором, затуманенным холодом и дрожью, возник силуэт Джереми. Он был всё еще в повседневной одежде. Мне совсем не хотелось иметь с ним дело, когда на его лице застыло выражение между изумлением и негодованием, поэтому я попыталась проскочить мимо, но он — уж не знаю, о чем думал — схватил меня за руку.

— Опять близнецы?

Мне хотелось рявкнуть: «А кто же еще, кроме твоих брата и сестры?!», но из-за зубов, выбивающих чечетку, вырвалось нечто совсем иное:

— Я… я умира-а-аю…!

Даже моим собственным ушам это послышалось в высшей степени жалко. Мать умирает, паршивец!

Джереми выглядел крайне ошарашенным, но больше ничего не сказал. Он просто обхватил меня за плечи и повел в дом. Это было возможно только потому, что он уже стал намного выше меня.

— Гвен!

На крик Джереми примчалась Гвен. Увидев меня в образе утопленной крысы, она пришла в ужас, поспешно разожгла камин в моих покоях и принесла горячий чай. Даже переодевшись, я никак не могла согреться, поэтому сидела, закутавшись в одеяло и съежившись перед камином, мелкими глотками попивая горячую жидкость. Но вот только…

— Тебе лучше?

…Почему этот парень до сих пор не ушел и околачивается здесь?

— К-кажется, жить бу-бу-ду.

Зубы продолжали стучать, так что говорить было мучительно трудно. Ну и встряска посреди ночи! Моей ошибкой было не предусмотреть, что эти маленькие дьяволята не будут спать до такого часа, поджидая меня. Простите меня, детки, больше я никогда не буду вас недооценивать!

Сдерживая слезы досады, я скосила глаза и увидела серьезное лицо юноши, который опустился на одно колено и пристально наблюдал за мной. То ли из-за отблесков камина, то ли еще почему, но его темно-зеленые глаза казались такими же яркими как у меня.

— В следующий раз не позволяй им такого. Они продолжают это делать только потому, что ты вечно спускаешь им всё с рук.

«Знаешь ли, вне зависимости от того, как я буду реагировать, твои брат и сестра останутся такими до самого конца. Точно так же, как и ты», — эти слова я не могла произнести вслух, поэтому лишь плотнее закуталась в одеяло.

Джереми еще долго сидел рядом, не сводя с меня пристального взгляда, прежде чем уйти. И едва я, освободившись от этого непонятного и странного взора, поднялась и, пошатываясь, дошла до кровати, чтобы упасть на нее…