Глава 43 — Двое гостей — 1

Прошло три недели.

Срок вроде небольшой, но его хватило, чтобы между нами многое изменилось. Первую неделю мы почти не разговаривали и старательно не смотрели друг другу в глаза. На второй начали обмениваться неловкими приветствиями. К третьей наконец сели рядом и поговорили как взрослые люди.

Госпожа просила прощения за всё, что мне пришлось пережить, благодарила и снова возвращалась к моей руке. Чем дольше шёл разговор, тем сильнее она плакала, зато прежняя близость понемногу возвращалась.

В те дни слёзы у неё находили любой повод. Посмотрит на мои шрамы — плачет. Увидит, как я неловко улыбнулся, — опять плачет. Однажды расплакалась даже из-за звёзд. Госпожа стала чувствительной, как пожилой дядька после пары рюмок, но с каждым честным разговором всё чаще улыбалась.

Она пообещала меньше ругаться, не придираться к еде и ещё раз сказала, что ей невыносимо жаль. Мы оба узнали друг о друге то, о чём прежде молчали, и оба попросили прощения.

Госпожа решилась ещё раз осмотреть мою руку. Сказала, что потом духу не хватит, и дрожащими пальцами размотала повязку. Выражение её лица я до сих пор забыть не могу.

— Это я с тобой сделала?.. Я?..

Она долго не могла продолжить, потом закрыла лицо ладонями и разрыдалась.

Но постепенно госпожа пришла в себя и снова стала Оливией — дерзкой, прожорливой и опасной для окружающих. Не настолько опасной, как в прежние времена, разумеется.

— Рикардо, чего тебе приготовить?

Теперь это была великодушная злодейка, которая хотя бы позволяла мне выбирать ужин.

При виде меня у неё всё ещё дрожали губы. Стоило почесать руку, как она шарахалась и спрашивала: «Больно?» Однако рядом со мной снова сидела не подавленная тень, а привычная упрямица.

Так мне нравилось гораздо больше. Пусть ведёт себя нахально, спорит и требует всё, что взбредёт в голову, лишь бы не запиралась в комнате под грузом вины. Я ведь и скрывал шрамы потому, что боялся этой удушливой тишины.

* * *

В комнате госпожи было тихо. Она сидела на кровати и с грозным видом сосредоточилась на моей руке. В одной ладони держала ватную палочку, в другой — баночку мази. Хирург перед сложнейшей операцией выглядел бы расслабленнее.

Мне вспомнилась любимая фраза взрослых из прошлой жизни: «Если бы ты с таким упорством учился, уже в МГУ поступил бы». Будь госпожа столь же прилежна на занятиях, первое место на курсе досталось бы ей без борьбы. На практических экзаменах по магии она и так была лучшей. Правда, по теории уверенно плелась в самом хвосте.

Госпожа выдавила мазь на палочку и от напряжения икнула.

*Ик.*

Прикусив губу, она поднесла дрожащую руку к моим шрамам.

— Если заболит, сразу скажи.

— Ай...

— А-а!

Она вздрогнула всем телом, хотя палочка ещё даже не коснулась кожи. Я не удержался от улыбки.

— Вы меня ещё не коснулись.

— Правда?..

Госпожа с шумом выдохнула и снова уставилась на мою обнажённую правую руку. Вид у неё был такой, будто одно неверное движение — и она сама заревёт. Удержаться от поддразнивания становилось мучительно трудно.

Я прикрыл рот, скрывая улыбку, и посмотрел на руку. Чёрных шрамов почти не было видно под толстым слоем белой мази. Её забота давно перешла все разумные границы.

— Госпожа.

— Молчи. Я занята.

— Вы положили столько мази, что к вечеру часть наверняка попадёт в стейк.

Рука замерла. Услышав о еде, госпожа заметно задумалась, а потом нашла утешение:

— Мясо тоже было ранено. Вдруг от мази оно станет больше?

— Не говорите ерунды.

— Не станет?

— Нет.

Она поникла и пробормотала:

— Значит, придётся есть стейк с привкусом лекарства.

Мазь она наносила щедро и без разбора. Покрывала уже обработанные места, потом совершенно здоровую кожу, а затем начинала всё сначала. По моим подсчётам, мы открыли третью банку. Госпожа тем временем уже рылась в аптечке в поисках четвёртой.

— Больным тебе быть нельзя, — тихо сказала она.

— Я здоров.

— Всё равно нельзя.

Она снова мазнула там, где не было ни единого следа. Затем осторожно тронула шрам и всмотрелась в моё лицо. Я дёрнулся от щекотки — она тут же побледнела и прошептала: «Только бы не болело».

Обычная мазь не могла вернуть к жизни кожу, уничтоженную чёрной магией. Но в её бесполезных стараниях было столько тепла, что я послушно протягивал руку и не спорил.

Всё началось на следующий день после того, как госпожа впервые увидела шрамы целиком. Тогда она посмотрела на меня с убийственной серьёзностью и приказала:

— Раздевайся.

— Что, простите?

На несколько секунд во мне началась борьба между здравым смыслом и совершенно неподобающими мыслями. Госпожа зажмурилась и уточнила:

— Я хочу посмотреть руку. Сними рубашку.

— Только руку?

Я попытался спрятать её за спиной, но было поздно. Госпожа уже знала правду и отступать не собиралась. Не покажу — она весь день пролежит под одеялом, повторяя: «Я ужасная дрянь». Разве можно было это допустить?

Когда я закатал рукав, она вытерла выступившие слёзы и решительно объявила:

— Я тебя вылечу.

Пришлось уступить. Госпожа сразу взялась за мазь и одновременно зарыдала.

— Почему вы опять плачете?

— Выглядит мерзко... И тебе, наверное, было очень больно...

С тех пор осмотр руки стал ежедневным ритуалом. Иногда, отправляя меня за шоколадом, госпожа доставала из-за пазухи тёплую золотую монету и велела купить ещё мази. Монеты я, конечно, складывал в отдельный ящик. Такие вещи слишком дороги сердцу, чтобы отдавать их первому попавшемуся аптекарю. И нет, ничего извращённого в этом не было.

— Готово.

Закончив с повязкой, госпожа расправила плечи и довольно улыбнулась.

*Хи-хи.*

Она любовалась своей работой, а я не знал, как бы выразиться помягче.

— Что это такое?

— Лечение.

— Вы уверены? Служанка увидит и решит, что у меня раздроблена вся рука.

Бинта она намотала столько, что получился полноценный гипс. Этой конструкцией можно было забивать гвозди.

Госпожа сияла от гордости, поэтому ругать её не хотелось. Затем она взяла перо и начала рисовать прямо на повязке.

— Что вы делаете?

— Пишу магическое заклинание.

— По-моему, оно уже выглядит как проклятие.

— Тихо. Я сосредоточилась.

Перо заскребло по ткани. Вскоре на бинте появились орк, гоблин и надпись изящным почерком: «Поправляйся скорее». Пожелание было милым, а вот семейный портрет чудовищ слегка смущал.

Я указал на орка с особенно свирепой рожей.

— Это случайно не я?

Госпожа энергично кивнула.

— Ты.

Мне страшно захотелось щёлкнуть её по лбу.

Рядом красовался гоблин с грудью совершенно неприличных размеров. Дизайн напоминал о кошельке, в котором госпожа прятала деньги за корсажем.

— А это вы?

Она снова кивнула и посмотрела на меня блестящими глазами. Художница ждала оценки шедевра, в который вложила всю душу.

— Ну как?

Я отвернулся к окну.

— Почему молчишь?

Я продолжал смотреть на улицу.

— Настолько красиво, что слов нет?

Нельзя поощрять человека, которого природа безжалостно обделила талантом. Ещё решит, что рождена для искусства, и пойдёт в художницы. Я не разбрасываюсь похвалой настолько легкомысленно.

Госпожа поджала губы. В её пристальном взгляде читалась недвусмысленная угроза.

— О-очень хорошо нарисовано.

— Правда?

— Да. Особенно гоблин...

«Чёрт. Оговорился».

Она нахмурилась.

— Это не гоблин.

Плечи госпожи опустились. Пришлось срочно утешать её:

— Какое счастье, что вы не собираетесь посвящать себя искусству.

В меня полетело перо.

* * *

Солнце заливало двор поместья. Госпожа впервые за долгое время вышла наружу и устроилась в кресле. Она объявила себя моим полевым лекарем: вдруг мне станет плохо во время тренировки?

Я решил не ударить в грязь лицом и показал самые эффектные приёмы. Клинок со свистом рассекал воздух, красные следы ауры ещё секунду висели над двором. Госпожа широко раскрыла глаза и захлопала.

Я вытер несуществующий пот и, подражая герою любовного фэнтези, нарочно тяжело выдохнул:

— Ну как?

Она смотрела без особого восторга. Как выяснилось, следила не за мечом, а за моей правой рукой. Хлопала скорее из вежливости.

— А метеорит вызвать можешь?

— Нет.

— А чтобы из меча лазер вылетел?

— Тоже нет.

— Тогда скучно.

Госпожа безжалостно топтала моё мужское достоинство. Развалилась в кресле, похлопала себя по животу и продолжила:

— Гору разрубить можешь? Или хотя бы небо?

— Даже мастера меча такого не умеют.

Она окинула меня долгим взглядом.

— А Рикардо не может?

— Дело не во мне...

Она требовала от меня того, что не под силу величайшим воинам, и всё же попала точно в больное место.

— Эх, никакого зрелища, — вздохнула госпожа, откинулась на спинку и тут же добавила: — Есть хочу.

Нет, так оставлять нельзя. Лучше рухнуть без сознания, чем навсегда остаться в её памяти дворецким, который только кухонным ножом владеет прилично. Я поднял ауру.

[«Преодоление предела (L)» проверяет границы вашей ауры.]

Клинок вспыхнул красным, точно раскалённое солнце. Глаза госпожи наконец загорелись.

— Видите?

— О-о...

Вот теперь другое дело. Я уже собирался вложить в меч ещё больше силы, когда со стороны ворот донеслось сразу два голоса:

— О-о...

— О-о...

У входа стояли мужчина и женщина со светло-каштановыми волосами. Незваные гости держали завёрнутый в ткань меч и целую гору подарков.

Я опустил оружие.

— Ханна?

Брат и сестра Хистания дружно застыли у ворот. Ханна улыбнулась мне так, будто мы расстались только вчера.

— Угадали, господин дворецкий.

Давненько у нас не бывало гостей.

— Мы проголодались, вот и пришли.