Глава 104 — Без названия

— «Исковерканная самооценкка»?..

— Да. О том, что он заставил девочку, которая годилась ему в дочери, не думать ни о чём, кроме величия фамилии и заботы о пасынках, которые были ей почти ровесниками. У меня нет ни малейшего желания оскорбить вашу любовь к этим детям, но разве не так, как вы сами только что сказали? Разве вы не боитесь той цены, которую придется заплатить, если вы посмотрите в другую сторону? Вы ведь просто боитесь даже желать чего-то для самой себя.

— Я...

— Если это не так, то почему вы продолжаете винить себя в том, что мне просто не повезло?

Его слова били прямо в цель. Я хотела возразить, но язык словно прирос к нёбу.

Нора долго смотрел на меня потемневшим, мятежным взглядом, а затем, наконец, вздохнул и запустил руку в свои густые волосы. Когда он заговорил снова, его голос звучал гораздо мягче:

— Всё, что я делал для вас до сих пор, я делал потому, что сам этого хотел. Если бы я мог вернуться в те моменты снова, я бы сделал тот же выбор. И я могу с уверенностью сказать: даже если бы я умер сейчас, я бы ни о чём не пожалел. Но если из-за этого вы чувствуете себя «проклятой», то мне искренне жаль...

В сумраке безмолвной спальни, залитой светом звездного неба, его глаза смотрели в мои. Теперь в них не было недавней ярости — только глубокая печаль и боль, словно его подвергали пытке.

— ...И прошу вас, никогда больше не спрашивайте, стоите ли вы того. Для меня измерить вашу ценность просто невозможно.

— ...

— Как вы можете говорить, что не понимаете, почему я так добр к вам... С самой нашей первой встречи и до этого мгновения любить вас для меня так же естественно, как дышать. Встреча с вами — единственная удача в моей жизни. Даже если мне предложат весь мир, в нём не будет смысла, если там не будет вас.

В тот самый миг, когда наши взгляды сплелись, я почувствовала, как что-то внутри меня с треском надломилось и растаяло. Кровь прилила к лицу, как при сильном опьянении, и пелена, застилавшая взор, вдруг резко спала, принося с собой осознание.

Если называть самое значимое изменение в моей жизни после возвращения назад — это был Нора.

Он не был наследством, оставленным мужем, не был результатом сделки. С самой первой встречи и по сей день он был единственным, кто никогда не видел во мне чью-то замену и не пытался загнать в рамки. Из всех людей в мире он, пожалуй, был единственным, кого я могла назвать «своим» — полностью и безраздельно. Тот, кто останется на моей стороне, даже если весь мир ополчится против меня. Тот, кто никогда не бросит, пока жив. Тот, кто сказал, что мне не нужно ничего давать взамен, достаточно просто быть рядом. Мой единственный, неповторимый, кого я не хотела отдавать никому и ни за что на свете...

Мой доблестный рыцарь.

— Я тоже... чувствую то же самое.

Слова сорвались с губ сами собой, и только тогда я окончательно поняла, чего хочу на самом деле. Это был почти шепот, но Нора услышал. Я увидела, как на его лице расцветает улыбка. А потом всё вокруг внезапно поплыло. Я заливалась слезами и в то же время широко улыбалась, когда произнесла:

— Я тоже... я тоже, кажется, не смогу без тебя.

(П.П. aawwwww)

Глава 10. Запал

Звуки, доносившиеся из-за двери, украшенной элегантным гербом в виде лебедя, были весьма шумными.

Грохот чего-то бьющегося, истеричные крики и приглушенные всхлипы — всё это совершенно не вязалось с томным послеобеденным временем и моросящим за окном дождем. Более того, подобные звуки в этом месте были неслыханной редкостью.

Герцог Нюрнберг кивнул замершим по стойке смирно гвардейцам и, толкнув дверь, вошел внутрь.

— Что здесь происхо...

Хлысть!

Резкий звук пощечины заставил горничных коротко вскрикнуть от испуга.

Альбрехт, ставший мишенью этого внезапного удара, не издал ни звука. Он лишь несколько раз недоуменно моргнул, а затем заговорил тоном, полным едкой иронии:

— Это новый послеобеденный этикет в покоях императрицы?

— Вон!

— Мое сердце радо бы подчиниться, но разум велит напомнить вам о достоинстве, сестра. Что это за выходки?

— Я сказала — вон! Это всё из-за тебя! Из-за тебя и твоих проклятых советов всё обернулось этим кошмаром!

Императрица, отбросившая в сторону и величие, и приличия, тяжело дышала от ярости. У её ног в беспорядке валялись осколки разбитых чашек и блюдец. Похоже, она перевернула чайный стол вместе со скатертью. Во всех смыслах это было зрелище, крайне нетипичное для её обычного образа.

— Придите в себя. Советов я вам давал немало, и так внезапно бросаться на меня...

— В том-то и дело, что из-за тебя! Из-за тебя я... я...

В конце концов Элизабет обхватила голову руками и, прислонившись к стене, медленно сползла на пол, содрогаясь в рыданиях.

Альбрехт некоторое время молча смотрел на эту картину, в которой не осталось и следа от достоинства императрицы, а затем жестом приказал затаившим дыхание горничным удалиться.

Только когда за их спинами глухо захлопнулась тяжелая дверь, он медленно подошел к сестре, плачущей на полу. И выдохнул, почти со стоном:

— Что с тобой такое?

— Это из-за тебя!

— Что именно?

Элизабет долго сидела, уткнувшись в свои колени, и её плечи мелко дрожали. Когда она наконец подняла голову, Альбрехт, небрежно отпихнув ногой осколки фарфора с ковра, уже сидел рядом с ней на полу. Совсем как в детстве, когда они часто так сидели вдвоем.

— ...Ты ведь сам тогда сказал. Когда я выходила замуж, ты говорил мне: «Сделай всё возможное, чтобы принять наследного принца. Хотя бы делай вид». Из-за этих слов я... из-за этого я ради сына этой проклятой Людовики своего собственного ребенка...

— Я советовал тебе создать правильный имидж перед светом, а не отворачиваться от родного сына.

— Кто от него отворачивался?! Ты хоть знаешь, как тяжело мне дался мой Ретран!

— ...

— Знаешь, от чего мне хочется скрежетать зубами? Я даже не могла обнять своего сына вволю. Сердце разрывается от того, что я не уделяла ему должного внимания! Если бы я проявила к нему хотя бы половину той заботы, которую тратила на сына Людовики!.. Мой Ретран не прослыл бы сейчас никчемным ничтожеством и обузой...

Её резкий голос сорвался, и слезы снова потекли ручьем. Альбрехт молча достал из кармана платка и протянул сестре.

Элизабет вытерла слезы, шумно высморкалась и пробормотала заплаканным голосом:

— Я должна была понять это раньше, должна была заметить... Какой же я была дурой, наивно полагая, что ребенок ни в чем не виноват. Я чувствовала, что что-то не так, но списывала это странное чувство на свою неприязнь к его матери. Я так винила себя за эти мысли... Похоже, я действительно никудышная мать. Представляю, как Ретран в душе меня ненавидит.

— Что за «странное чувство»?

— Ты всё равно не поймёшь, даже если я скажу. Матери чувствуют всё иначе, чем отцы.

— Это... не так.

— Что?

— Я сказал, это не так, — тихо проговорил Альбрехт, обхватив голову руками и низко склонившись. — Это... просто то, что любой родитель обязан был почувствовать. То, что мы должны были заметить сразу... Сестра, кажется, из меня отец тоже никудышный.

Элизабет какое-то время отрешённо смотрела на макушку склонившегося брата, затем шмыгнула носом и продолжила уже более спокойным тоном:

— Альб, ты помнишь, каким послушным ребёнком был наш Ретран? Он ведь почти никогда не плакал. Все думают, что он стал таким нервным и раздражительным из-за пустяков только по мере взросления. И я так думала. Списывала всё на его гайморит.

— ...

— Но теперь, если хорошенько всё сопоставить, в каждом скандале — большом или маленьком — после которого на Ретране ставили клеймо «несносного ребёнка», всегда рядом был Теобальд. Я так умилялась, глядя, как он терпеливо сносит капризы младшего сводного брата... И во всём остальном так же. Не было ни одного случая, когда Ретран влипал бы в неприятности, а Теобальд не был бы к этому причастен. В точности как с тем инцидентом в игорном доме.

— Вот оно как...

— Не то чтобы я совсем не чувствовала подвоха. Но каждый раз, как только в голову закрадывалось сомнение, я начинала чувствовать себя самой злобной мачехой на свете и тут же прогоняла эти мысли. Ведь хорошая мачеха должна относиться к ребёнку только с любовью, забыв о чувствах к его родной матери... Похоже, я переусердствовала. Страх оказаться плохой мачехой ослепил меня и сделал плохой родной матерью.

— ...

— А ты? Ты ведь совершил ту же ошибку, что и я? Так ведь?

Альбрехт ничего не ответил.

Элизабет отвела взгляд и, глядя на разбросанные вокруг осколки чашек и тарелок, издала вздох, полный горького сожаления.

— Я помню, каким милым был мой племянник в детстве.

— ...

— До сих пор отчетливо вижу, как он впервые появился на официальном банкете, держа тебя за руку. Ему тогда было лет шесть, кажется? Он прятался за твою спину и застенчиво улыбался каждый раз, когда к нему обращались. А ты смотрел на сына и широко улыбался ему в ответ. Мне очень интересно, как ваши отношения дошли до такого состояния.

— ...Я и сам не знаю. Ясно лишь одно — я поступил куда хуже, чем ты, — ответил Альбрехт с горькой усмешкой и обнял сестру за плечи. Его голос звучал непривычно подавленно. — Нам с тобой бессмысленно винить какого-то одного паршивца, который вырос чудовищем. Это было бы лицемерием. Винить нужно только самих себя. Мы оба провалились как родители.

— ...Да уж, мы точно одной крови. Родные брат и сестра — два полных идиота.

— Возможно, это семейное проклятие.

— Альб, что мне делать? Разумом я понимаю, что ты прав, но сердцем — не могу. У меня душа разрывается, когда я думаю о том, как одиноко и горько было Ретрану всё это время. Я знаю, что во всём виновата сама, но я ненавижу Теобальда так, что готова убить. После того, как я к нему относилась... это чувство предательства от того, как он мной манипулировал...

Альбрехт не нашел слов, чтобы ответить на всхлипы Элизабет. Возможно, потому, что сам чувствовал нечто подобное.

Умом они всё понимали. Ответственность лежала исключительно на них.

Но не было способа унять сердце, в котором клокотала невыносимая смесь вины, раскаяния и чувства горького предательства.