Глава 112 — Без названия

— ...Мне вот искренне интересно: на заседаниях Совета всегда такая кровожадная атмосфера?

Джереми, наблюдавший за происходящим с нескрываемым изумлением, задал этот вопрос шепотом, а я невольно подавила тяжелый вздох.

— Не то чтобы часто... Наверное, всё дело в масках и алкоголе.

— Что ж, я в очередной раз рад, что среди них нет моего отца.

Нора, находившийся в прямо противоположной ситуации, демонстративно отвернулся от собственного родителя. Он слегка приподнял руку и коснулся моей серьги, словно изучая её. От этого щекочущего чувства я подняла на него взгляд, а он лишь невинно склонил голову набок.

— Что такое?

— ...Кхм-кхм. Прошу всех успокоиться. Господа, слышали ли вы о книге «Змея в сутане», которая в последнее время тайком распространяется среди торговых гильдий?

— Это еще что? — переспросил наследник графа Хартенштайна, стоявший подле своего отца с глуповатой ухмылкой. Хартенштайн старший тут же одернул сына:

— Постыдился бы, Кайл! Разумеется, я слышал об этом издании, леди. Говорят, там содержатся весьма опасные мысли. Полное отрицание авторитета Его Святейшества, призывы к четкому разделению веры и светской власти...

— Эту книгу написали священнослужители, отлученные от Церкви и нашедшие убежище в Сафави. Это, если хотите, подробный отчет о коррупции и пороках духовенства. Кстати, название придумала я.

— Что?! Значит...

— Если всё пойдет по плану, книга в мгновение ока разойдется среди народа по всей стране, невзирая на сословия. К тому времени, как Церковь спохватится, будет уже слишком поздно.

Воцарилась тишина. Все главы великих домов, за исключением герцога Нюрнберга, который уже был со мной в сговоре, застыли в оцепенении. Первым тишину нарушил граф Бавария:

— Значит, это совместное дело Нойванштайнов и Нюрнбергов. Учитывая, что юный наследник герцога был в этой поездке... Однако мне непонятно одно.

— И что же?

— Ходят слухи, что во время пребывания во дворце Сафави на жизнь наследника Нюрнберга было совершено покушение. С леди Нойванштайн всё ясно, но как вы, герцог Нюрнберг, можете принимать идеи тех, кто пытался убить вашего сына?

Голос графа Баварии звучал без капли ехидства или сарказма. Напротив, в нем слышалось искреннее недоумение. Нора и его отец начали отвечать почти одновременно — один спокойно, другой с яростью в голосе:

— Это дело...

— А поверите ли вы мне, если я скажу, что за попыткой отравления моего сына стояла сама церковь?

Мне показалось, что на словах «мой сын» герцог сделал особый, тяжелый акцент. Нора же лишь раздраженно цокнул языком, недовольный тем, что его перебили. И вот теперь собравшихся пробрал настоящий шок.

— Что вы сказали?!

— Возможно, кто-то из присутствующих слышал о «Кантарелле»?

— Что это вообще такое?

— Постыдился бы, Кайл! Откуда вам, герцог, известно об этом яде?

— А откуда об этом известно вам, граф Хартенштайн?

— Ну, я ведь едва не стал кардиналом в свое время. Пока мой старший брат скоропостижно не скончался... Но подождите, вы хотите сказать, что вашего наследника пытались отравить Кантареллой?

— Кхм, господа, может, вы соизволите объяснить остальным, что это за штука? А то я чувствую себя обделенным.

После того как для недоумевающих графа Баварии, герцога Генриха и маркиза Швайка провели краткий ликбез, на балконе снова воцарилось молчание — каждый погрузился в свои мысли. Так продолжалось до тех пор, пока я снова не взяла слово:

— Вы ведь понимаете: раз они посмели тронуть наследника Нюрнберга, значит, никто из присутствующих не застрахован. Думаю, недавний «священный суд» наглядно показал вам, что Церковь не ставит аристократию ни во что. Разве не так?

— Кхм, леди, тогда обстоятельства были...

— Я не собираюсь никого здесь винить в прошлом, маркиз Швайк. Но если мы оставим все как есть, мы, аристократы, вечно будем в роли крыс, мечущихся между императорской властью и папским престолом. Мы будем отдавать огромную десятину, набивая карманы священников, и при этом трястись от страха перед наемными убийцами.

— Крысы... Это довольно резкое сравнение...

— Вам неприятна метафора? А утверждение, что душа покидает чистилище ровно в тот момент, когда монета звенит в церковной кружке, вам приятно? С каких это пор золото, идущее на роскошную жизнь кардиналов, стало залогом спасения души? Большинство из них — выходцы из наших же дворянских семей, но почему-то и корона, и алтарь, которые и шагу не могут ступить без поддержки великих домов, вечно держат нас на вторых ролях. Какой толк рисовать на гербах грозных зверей, если за этим нет реальной силы?!

Я говорила резко, и тут и там послышалось натужное покашливание. Это не было знаком протеста — скорее, признанием горькой правды, которая задела каждого за живое.

Герцог Нюрнберг, внимательно следивший за реакцией, подхватил мою мысль:

— Леди Нойванштайн права. Нам достаточно одного сюзерена* — императора, с которым мы делим одну кровь. В этом ключе реформа Церкви под лозунгом «Змеи в сутане» — весьма сильная... Черт возьми, что вы делаете?! Граф Мюллер! Соберитесь! Что за позорное поведение перед невесткой, которую вы не видели столько лет?!

*(П.П. Сюзерен - (от французского suzerain) - верховный правитель, который является господином для более мелких феодалов (вассалов))

Герцог, чей гнев искал выхода, обрушился на бедного графа Мюллера, который всё это время безутешно всхлипывал в углу темного балкона. Наконец, тот немного успокоился и, запинаясь, произнес:

— Простите мою несдержанность. На самом деле, недавно я потерял сына... Увидев племянников, которых я не видел так долго, вспомнил о нем, и не смог совладать с собой...

Известие о смерти сына графа Мюллера стало шоком и для меня, и для Джереми. Мы годами не поддерживали связь с побочными ветвями рода, так что неудивительно, что мы были не в курсе. Если бы я не пригласила графа сегодня, мы бы, возможно, так никогда об этом и не узнали. Судя по реакции остальных, эта новость стала громом среди ясного неба и для остальных присутствующих.

— Как же это случилось?.. Почему вы не сообщили? Мы бы приехали на похороны...

— На самом деле, похорон еще не было. Видимо, до сегодняшнего вечера я подсознательно верил: если не проводить обряд, этот оболтус еще может вернуться к жизни...

Граф Мюллер снял маску и принялся тереть глаза. В этом человеке, пытавшемся продолжить речь сквозь силу, больше не было ничего от того скользкого и подлого «лиса», каким он когда-то казался — теперь он вызывал лишь жалость. Сын графа Мюллера должен был быть ровесником Джереми или Элиаса...

В этот момент Нора, молча наблюдавший за графом, достал из внутреннего кармана платок и тихо протянул его ему. Пораженный этим простым, но редким проявлением доброты, граф Мюллер какое-то время тупо смотрел на любезного юношу, а затем внезапно вцепился в руку Норы и разрыдался в голос. Нора выглядел крайне растерянным.

— Э-э, послушайте...

— У-у-у-у! Мой Тот!

— Простите, не могли бы вы...

Джереми, стоявший с полуоткрытым ртом, быстро захлопнул его, встретившись со мной взглядом. Пробормотав что-то похожее на молитву, он подошел, чтобы помочь успокоить дядю, но в итоге граф вцепился и в него тоже. В итоге двум молодым людям не оставалось ничего другого, кроме как подхватить рыдающего графа под руки и дружно вывести его с балкона.

Чем дольше живу, тем больше удивляюсь. Люди, казавшиеся когда-то столь величественными и грозными, один за другим начинают казаться самыми обычными смертными.

После ухода графа Мюллера между нами воцарилась странная атмосфера. Никто не произносил этого вслух, но, похоже, все думали об одном и том же. То, что граф потерял сына именно сейчас, в сочетании с историей Норы, породило в умах аристократов весьма зловещие подозрения. Конечно, смерть юного наследника Мюллеров была прискорбным событием, и Церковь вряд ли имела к этому отношение, но мне не было нужды портить этот настрой.

Наконец, после недолгого молчания, заговорил граф Хартенштайн:

— Кхм, поистине печальное известие... Как бы то ни было, очевидно, что дома Нойванштайн и Нюрнберг уже пришли к согласию. Императрица, разумеется, поддержит свою родную семью, но я сомневаюсь, что Его Величество Император даст на это свое благословение.

— У Его Величества не останется иного выбора, кроме как согласиться.

— Но если церковь начнет полномасштабную охоту на еретиков, Его Величество окажется в крайне затруднительном положении...

— Королевская семья Сафави заключила соглашение с леди Нойванштайн, — вставил герцог Нюрнберг. — В случае, если Церковь попытается притеснять дом Нойванштайн или их союзников, флот янычар Сафави высадится на берегах Империи. Так что наши позиции весьма крепки.

— Кажется, масштаб событий разрастается сверх всяких ожиданий. Но если Император расценит договор с Сафави как сговор с внешней силой и оскорбление короны...

— Я же сказал: у Его Величества не останется выбора.

Герцог Нюрнберг ответил ледяным тоном и сорвал с лица маску. Его глаза, горевшие подобно синему пламени, теперь смотрели на присутствующих в упор.

— Если он не хочет одновременно потерять и мир в Империи, и безопасность своего сына.

(П.П. ухх краш)

* * *

— Кажется, первый шаг прошел гладко. Им всем теперь будет над чем поломать голову.

— Потому что это уже выходит за рамки того, когда можно просто побежать в церковь и донести на «еретиков». Здесь замешаны не только два великих дома, но и иностранная армия с дурной репутацией, и даже моя тетя. Для высшей знати это заманчивый шанс укрепить свое влияние.

— Согласна, звучит заманчиво. Особенно если учесть условие, что на трон в будущем сядет юный принц, который легко поддается влиянию родственников — и который, кажется, души в тебе не чает.

Когда я вбросила эту мысль, Нора недоуменно склонил голову.

— Принц Ретран?

Мы вдвоем, сбежав от лишних глаз, стояли в коридоре третьего этажа, откуда открывался вид на первый этаж главного здания, где продолжался пир. Мы стояли, опершись на перила винтовой лестницы, и смотрели вниз. Маскарадный зал напоминал сцену, на которой маленькие блестящие стеклянные куклы разыгрывали свои роли.

— Но это ведь не может произойти просто потому, что кто-то этого захотел.

— Раньше это было бы немыслимо, но сейчас шансы велики. Особенно если твой отец начнет на этом настаивать.

— Именно поэтому я и говорю: вероятность того, что мой отец пойдет на такое, крайне мала...

— Нет, Нора. Твой отец сам это предложил. Точнее, это было похоже на уведомление.

— ...По какой же причине?

— Ну... возможно, потому, что нынешний наследный принц кажется ему слишком близким к Церкви — той самой, которой удалось тебя отравить?

Когда я осторожно договорила это, Нора какое-то время молча смотрел на меня с сомнением в глазах, а затем просто покачал головой.