Глава 120 — Без названия

По залу прокатился гул. В самом центре этого нарастающего ропота кто-то выкрикнул: «Тишина!», и помещение снова стало тихо.

— Леди Нойванштайн. Является ли это своего рода актом мести за предыдущий святой суд?

— Вовсе нет. Но, похоже, вы сами считаете, что ваши действия заслуживают мести.

— Что вы...

— Вся империя знает, чем закончился тот несправедливый и абсурдный суд. Однако ни я, ни мои дети не получили даже намека на извинение за нанесенное нам оскорбление.

— Что за богохульные речи! Святой Престол имеет право допрашивать любого, кто подозревается в грехе, и поскольку исход дела — это воля Божья, на Церковь не может быть возложена никакая ответственность!

— Любопытно, скольких невинных подданных империи вы погубили и скольких верных дворян лишили чести этой доктриной в духе «ну, не подтвердилось — и ладно».

(П.П. Как она его контрит)

Снова вспыхнули пересуды. Кардинал, сидевший в центре, непрестанно бил молотком, призывая к порядку, но шум становился всё громче. Но в один момент всё стихло.

— Леди Нойванштайн. У вас нет никаких полномочий оспаривать авторитет Святого Престола.

Заговорил тот, от кого этого ждали меньше всего — безмолвный колокол. Его резкий, зловещий голос, напоминающий скрежет железных шаров друг о друга, отчетливо прозвучал в замершем от изумления зале.

— Все догматы и правила — это нормы, установленные во имя Отца и Матери еще с момента основания империи. Это законы, которым каждый верный подданный обязан подчиняться беспрекословно. Тот, кто ставит их под сомнение — лишь еретик, ведомый кознями дьявола. Неужели вы намерены подвергнуть сомнению сами основы этого государства?

Его иссиня-черные глаза впились в меня, словно желая поглотить. Я на мгновение встретилась с ним взглядом, а затем отвела руку в сторону и крепко сжала ладонь Норы. Я почувствовала, как он в изумлении расширил глаза, глядя на меня. Ришелье же перевел взгляд на наши соединенные руки, и в его взоре читалось желание разорвать их.

Глядя на это пугающее зрелище, я спокойно заговорила:

— Основы этого государства заложены первым Императором-основателем и главами шести великих семей. А не служителями культа, которые обосновались на этой земле благодаря их милости. Но судя по вашим упрекам, вы, похоже, считаете, что авторитет Его Величества императора стоит ниже власти Папы.

— Кхм-кхм!

Именно в этот момент император, который до сих пор не проронил ни слова и лишь безучастно наблюдал, внезапно нарочито откашлялся. Этот сигнал заставил затихший на миг зал зашуметь с новой силой. Один из кардиналов вскочил со своего места:

— Леди Нойванштайн, Его Преосвященство Ришелье имел в виду совсем не это! Нельзя отрицать, что вера также занимает свое место в основах этой страны!

— А не священнослужители ли нынешней эпохи первыми нарушают древние правила этой веры? Разве не всем известно, что по церковному праву каждый священнослужитель обязан соблюдать строгий целибат? Сколько любовниц и бастардов нынешнего Папы нам известно?

— Э-это кощунство!

— Похоже, кощунство совершаете именно вы. Как и сказано в той книге, на данный момент Церковь и Папа погрязли в глубочайшем лицемерии и противоречиях. Как могут столь сомнительные личности вмешиваться в светскую власть императорского дома от имени Бога? По какому праву они пытаются вертеть великими аристократами, которые защищали корону с момента основания империи?

— Верно!

— Правильно сказано!

— Кому принадлежит «кантарелла»?!

— Как они посмели пытаться отравить дворянина! Как вообще создавалась эта страна!

Хотя на этом слушании этот вопрос не поднимался, история о том, как юного герцога Нюрнберга едва не отравили в Сафави, уже вовсю гуляла среди знати. Поскольку кантарелла — вещество редкое, а прямых улик не было, некоторые, конечно, сомневались. Однако, раз сам герцог Нюрнберг был в этом уверен, большинство великих дворян сочли ситуацию оскорблением своей аристократической гордости. И неважно, какова была истина на самом деле.

Теперь звуки, доносившиеся с трибун, нельзя было назвать просто гулом. Люди в открытую выкрикивали свои мнения. Кто-то, конечно, кричал про ересь, но эти голоса тонули в возмущенных возгласах тех, кто был согласен со мной. Судя по всему, больше половины присутствующих поддерживали меня.

В этой суматохе Ришелье, не сводивший с меня жуткого взгляда, снова заговорил:

— Леди Нойванштайн. Если бы вы не были главой великого дома, эта книга была бы сожжена вместе с вами в тот же миг, как попала в империю. Ради мира в стране и сохранения веры, отзовите все свои претензии к Церкви прямо сейчас. Если вы это сделаете, Святой Престол больше не будет поднимать этот вопрос.

В зале воцарилась тишина. На этот раз это была не тишина удивления перед голосом Безмолвного колокола, а затаившее дыхание ожидание. Половина присутствующих ждала моего ответа с любопытством, половина — с тревогой. Видя, что я молчу, он с нажимом добавил:

— Если вы заявите, что отказываетесь от всего сделанного по возвращении из Сафави и от всех слов, сказанных в этом зале, Его Святейшество Папа выразил готовность даровать вам особое помилование.

Вот оно как, значит. Объективно говоря, позиция Папы была на удивление мягкой и даже щедрой. Особенно если сравнивать со святым судом. Однако!..

— Прошу прощения, но у Папы нет ни полномочий, ни оснований даровать мне помилование. Помилование за что, позвольте спросить?

— ...Вы отрицаете свою вину в разжигании раскола внутри империи?

— Я совершенно не понимаю, как ввоз популярного журнала из дружественного государства и его продажа через гильдию могут считаться преступлением, разжигающим раскол. Если мои искренние чувства по поводу содержания этой книги, высказанные здесь, показались кому-то излишне резкими и задели ваши чувства, я прошу прощения за доставленное беспокойство, но я не считаю это преступлением.

Мой взгляд столкнулся с его иссиня-черным взором. В глубине души я надеялась, что Ришелье потеряет самообладание и взорвется, но он сохранял поразительную хладнокровность. Что касается остальных кардиналов, они сверлили меня взглядами с таким выражением лиц, будто я только что во всеуслышание пообещала кастрировать каждого из них.

— Вы, кажется, заблуждаетесь. Само оспаривание священных полномочий империи и сеяние смуты среди людей относится к государственной измене. Если вы до конца будете стоять на своем и не откажетесь от слов...

— Я не стану идти против совести и отказываться от своих слов ради тех, кто злится лишь потому, что услышал правду. Если меня, как дворянку, подозревают в измене, я буду просить о снисхождении Его Величество императора и равных мне дворян, но я не собираюсь вымаливать милость у коррумпированных священников, которые тратят золото церкви на подарки своим любовницам.

— Вот именно! — снова взорвался зал выкриками поддержки.

Почувствовав прилив сил, я нанесла последний, решающий удар:

— Как глава дома Нойванштайн и представительница высшей аристократии, я обязана хранить верность лишь таким же дворянам и императорскому дому Бисмарк. Вера — это вопрос личных отношений человека и Бога, и я полагаю, что мне незачем просить о помиловании у священнослужителей, которые сами вызывают сомнения в вере больше, чем кто-либо другой... Такова воля дома Нойванштайн, к которому я принадлежу, такова воля дома Нюрнберг, представителем которого является стоящий рядом со мной рыцарь, и в этом — гордость всех дворян, что поддерживали императорский дом и закладывали основы этой земли с момента основания империи.

— Верно!

— Истинная правда!

— Да, именно так!

Черные, как эбеновое дерево, глаза Ришелье метали молнии. Если бы взглядом можно было разорвать человека на куски, от меня бы уже остались лишь куски. Не обращая на него внимания, я резко развернулась, всем своим видом показывая, что мне здесь больше нечего делать. Таким образом, этот допрос завершился внезапно и бесповоротно.

Пока я шла к выходу, вокруг стоял невообразимый шум. Реакция была куда более бурной, чем я могла себе представить, так что я даже немного растерялась.

— По какому праву эти типы в юбках судят благородную кровь!

— Это ересь!

— Какая еще ересь! А ну иди сюда, я тебе покажу, что такое ересь!

— Истинная Мать Львов! И глазом не моргнула перед угрозами этих юбочников!

* * *

— А ты, оказывается, не промах.

— Вы мне льстите.

— Ну, судя по тому, как ты со мной общаешься, у тебя определенно есть талант — смеяться людям в лицо и мастерски выводить их из себя. В любом случае, теперь общественное мнение окончательно перейдет на нашу сторону.

Неужели так трудно просто сказать «молодец» и закончить на этом? До чего же строптивая.

Подавляя смешок, я поднесла к губам чашку с розоватым чаем из мальвы, как вдруг Элизабет, пристально наблюдавшая за мной странным взглядом, спросила:

— Кстати... Ты что, в последнее время с кем-то встречаешься?

— ...Пф-ф!

Я не виновата, что поперхнулась и выплюнула половину чая, который был у меня во рту. Пока я судорожно откашливалась, Элизабет, вместо того чтобы отчитать меня за неловкость, сначала прищурилась, а затем звонко хлопнула в ладоши.

— Ха! Мои глаза не обманешь! Так я и знала! Ну, и кто же он? А? Ну же, говори скорее!

Она так засуетилась, сверкая глазами, что стала похожа не на зрелую императрицу, а на какую-то девочку-подростка. Кое-как справившись с кашлем, я была вынуждена признаться. Точнее, я собиралась признаться.

— Дело в том, что...

— Это всё-таки мой дерзкий племянник?

— Нет, как вы...

— Ха! Я так и знала! Так и знала! И всё-таки, дорогая, ну и вкус у тебя. Что ты вообще в нем нашла?

Что я в нем нашла? Я лишь на мгновение замерла, глядя на Элизабет. Она подперла подбородок обеими руками, её глаза блестели, а щеки раскраснелись — я даже немного испугалась.

— Что значит "так и знала"?

— Ой, да ладно тебе, к чему это притворство? Судя по тому, что этот парень вытворял всё это время, всё было очевидно. Любому было ясно, что он без ума от тебя, как же ты могла не замечать? Ну и как он, хорош? Как далеко вы зашли? Он хоть на что-то годен?

— В-Ваше Величество!

Когда я вскрикнула, чувствуя, как лицо заливает пунцовая краска, она звонко расхохоталась. В такие моменты понимаешь, что она и Нора — одной крови.

— И чего ты вдруг застеснялась? Хи-хи, не думала, что в тебе есть такая сторона. Любовь тебе определенно к лицу. Я-то думаю, чего это ты в последнее время вся сияешь! Эх, завидую. У меня тоже когда-то были такие времена.

Эти слова заставили меня снова почувствовать разницу в возрасте между нами.