Глава 28 — Без названия

Джереми, который до этого подозрительно щурился, запихивая в рот печенье, в следующее мгновение резко вскочил. Для парня, который только и ищет повода меня подколоть, это была весьма неожиданная реакция.

— Что?! А что не так с Шури?!

— Кха-кхе! Да нет, я не это имел в виду! Просто твой вопрос был настолько нелепым!

— Если не влюбились, так и скажите, чего так кипятиться?! Поверить не могу, ну и наглость! Вечно люди не умеют адекватно оценивать свое положение, в этом вся проблема!

Джереми, пожалуй, единственный, кто может так разговаривать со вторым человеком в империи.

...Ну, кроме Норы.

Кстати, зачем всё-таки приходил Нора и почему так ушел? Он явно выглядел подавленным, и мне было не по себе от того, что я его так отпустила.

***

— ...Сокращение бюджета на Рождественский банкет? Что за нелепость?

— Такова официальная позиция Святого Престола. Лучше урезать расходы на роскошные пиршества и направить эти средства на помощь простому люду...

— Как бы ни была свята Церковь, как можно требовать сокращения расходов на банкет, который устраивает лично Его Величество Император?

— Все вы знаете, что в этом году небывалый голод доставил немало хлопот. В такое неспокойное время, если мы закатим столь же пышное празднество, как в прошлом году, недовольство крестьян будет колоссальным.

— То есть вы хотите сделать злодеями Императорский двор и аристократию, чтобы Церковь одна выглядела благодетельницей народа? Так, что ли?

— Вы выбираете слишком резкие выражения, герцог Генрих.

— Тише, господа, соблюдайте порядок. Есть ли у вас мнение по этому вопросу, леди Нойванштайн?

Герцог Нюрнберг вмешался в спор мягким, но властным тоном и внезапно передал слово мне. В ту же секунду и аристократы, яростно выражавшие недовольство, и кардиналы, отвечавшие им сухим деловым тоном, одновременно обернулись в мою сторону. В большинстве из двенадцати пар глаз читалось явное пренебрежение. Мысленно вздохнув, я сохранила на лице улыбку и заговорила:

— Нельзя сказать, что позиция церкви лишена оснований. Ведь она должна быть духовной опорой для всех людей, независимо от сословия. Даже если вспыхнет недовольство, нельзя допустить, чтобы гнев народа пал еще и на церковь.

— Но, госпожа, тогда...

— Расходы на нынешний Рождественский банкет возьмет на себя дом Нойванштайн. При условии, что церковь направит оставшиеся в казне средства на благотворительность.

В прошлом этот вопрос вызвал затяжной конфликт, который закончился тем, что бюджет оставили прежним, как и в году до этого. Результатом стало накопившееся недовольство, вылившееся в начале 1116 года в инцидент, известный как "Голос народа". Восстание подавили довольно быстро, но почти все столичные аристократы долгое время не решались сделать и шага за порог своего дома. Даже под охраной рыцарей ни один дворянин не хотел подставляться под град камней, ругань и тухлые яйца. Подозреваю, что даже если бы тогда проголосовали за сокращение бюджета, бунт всё равно бы случился.

Помощь нуждающимся, как же! Священнослужители были первыми, кто предавался самому грязному и расточительному разврату во время рождественских праздников. Интересно, причастен ли к этому кардинал Ришелье, который даже сейчас, когда зал заседаний раскалился до предела, продолжает хранить молчание и пристально наблюдать за мной.

Как бы то ни было, мое предложение было довольно дерзким. Даже для дома Нойванштайн выделение такой колоссальной суммы в одиночку было делом беспрецедентным.

И Императорский двор, и Церковь, будучи избавлены от непредвиденных трат, взамен получали немалое моральное бремя. Выгода или сохранение лица — вот в чем был вопрос.

Что касается моей позиции, я ничего не теряла. Подобные расходы не нанесли бы ущербу моему состоянию. Более того, я поддержала Церковь с её благотворительностью, тем самым сохранив лицо. "Всевластие золота", кажется, так говорят? Почему в прошлом я не додумалась использовать это огромное богатство подобным образом?

Тут маркиз Швайк, чей взгляд выражал крайнее недовольство, внезапно заговорил с едва уловимой усмешкой:

— Поистине беспрецедентное и смелое предложение, госпожа. Покойный маркиз о таком и помыслить бы не смог.

— Маркиз Швайк, должно быть, хочет сказать, что я, в отличие от своего мужа, совершенно не стесняюсь в расходах.

По залу прокатился неловкий кашель. Мне давно надоели эти словесные баталии с использованием витиеватых эвфемизмов, поэтому я ответила прямо. Как и ожидалось, благообразная маска на лице маркиза Швайка слегка дрогнула. Его светская маска, которую он тщательно взращивал с детства, вряд ли могла так легко разрушиться, но то, что его оппонентом была молодая женщина вроде меня, вызвало столь быструю реакцию. Их привилегии, которые они ценили превыше всего, были нарушены моим существованием. Один тот факт, что я сижу здесь вместе с ними, они считали оскорблением.

— Ну что вы. Я лишь выразил обеспокоенность, не стоит так драматизировать. Очевидно, вы сейчас в слишком чувствительном периоде...

— Раз вы так сильно обеспокоены, полагаю, дом Швайков тоже захочет проявить любезность и поучаствовать в расходах. Нойванштайны возьмут на себя восемьдесят процентов, а остаток, будьте добры, восполните вы.

Маркиз Швайк издал невнятное кряхтенье, явно имея что сказать, но не находя слов. Мало того что на него внезапно свалились двадцать процентов огромного бюджета, так еще и возразить было нельзя — после того как я вызвалась покрыть основную часть, любой протест с его стороны выставил бы его в самом жалком свете.

Герцог Нюрнберг, который до этого лишь наблюдал за мной с загадочной улыбкой, наконец кивнул, выступая посредником. Герцог, обладавший такими же густыми черными волосами и глубокими синими глазами, как у Норы, произнес, едва заметно принимая мою сторону:

— Решено. Маркиз Швайк, на этом закончим обмен любезностями. Итак, восемьдесят процентов бюджета на нынешний Рождественский банкет берет на себя дом Нойванштайн. Вряд ли "Золотой лев" из-за этого обеднеет настолько, что не сможет купить подарки детям. От Святого Престола же мы ждем подробный отчет о благотворительной деятельности к первому дню нового года. Заседание объявляю закрытым.

Стук-стук-стук!

Звук судейского молотка прозвучал на редкость бодро. Пока я улыбалась неожиданно любезному герцогу, "Колокол Молчания" не сводил с меня своего нечитаемого взгляда. Раньше я просто списывала это на его неприязнь и не обращала внимания, но сейчас этот пристальный надзор начал меня тяготить. Когда же он наконец соизволит высказать свои претензии вслух? Вечно все только и ищут повода в меня вцепиться...

Заседание закончилось, и дворяне, обмениваясь приветствиями, начали расходиться. Я задержалась и вышла последней — не специально, просто погрузилась в свои мысли. Нужно было переварить внезапное признание Теобальда и подумать, как сделать грядущее Рождество по-настоящему особенным.

Что подарить детям? Джереми, понятное дело, будет в восторге от меча. Стоит ли купить меч и Элиасу? Если подарю им одинаковые, точно жди беды. Хорошо хоть близнецы уже заранее составили длиннющий список желаний. Это наше первое Рождество после моего возвращения в прошлое, так что хочется какого-то особенного праздника...

Я шла по тихому коридору, напрочь забыв о признании Теобальда из-за мыслей о детях, как вдруг дорогу мне преградил неожиданный человек.

От неожиданности я чуть не вскрикнула — прямо передо мной возник молодой кардинал, словно специально поджидавший моего выхода.

— Кардинал?..

— ...

— Вы меня напугали. Что-то случилось?

Воцарилось тяжелое, неприятное молчание. Он, не проронив ни слова, медленно окинул мое лицо своим взглядом. Наконец он разомкнул губы, и его низкий, непривычно звучащий голос эхом разнесся по коридору:

— Я слышал, в последнее время наследный принц зачастил к вам с визитами.

— ...Он дружен с моим старшим сыном. В чем-то есть проблема?..

Я ответила намеренно сухо, ожидая очередной придирки, и заметила, как его темно-коричневые брови на мгновение дернулись. Хоть бы раз высказал всё прямо, было бы куда легче! Но, оправдывая свое прозвище, кардинал Ришелье просто развернулся и пошел прочь.

Ну что за манеры! Поверить не могу, почему в этой стране мужчины, от мала до велика, такие своенравные? Или это они только со мной так? Почему у всех проблемы с выражением чувств?

Мрачная и гнетущая аура, исходившая от кардинала, словно передалась и мне. Если я вернусь домой в таком настроении, то наверняка заражу им детей, которые и так сейчас мучаются с учителями. Поэтому вместо того, чтобы сразу идти к выходу из дворца Бабенберг, где ждала карета, я направилась в часовню, расположенную неподалеку от зала заседаний. Да, раз уж я здесь, помолюсь за наше с детьми благополучие.

В часовне, где высокий витражный потолок и величественные статуи Отца и Матери взирали на ряды скамей, царила полная тишина. В такой час здесь обычно никого не бывает.

...Или бывает?

Сначала я подумала, что кто-то молится в уединении, и хотела тихо уйти. Но мальчик, стоявший на коленях у ступеней и буквально распластавшийся на алтаре, явно не молился.

— Лорд... Нора?

О том, почему Нора оказался здесь, знал, наверное, только Бог. А, может, он пришел к герцогу Нюрнбергу?

— Ты пришел повидаться с отцом? — спросила я, недоуменно склонив голову.

Мальчик медленно поднял голову и взглянул на меня. Яркий солнечный свет, пробиваясь сквозь витражи, ложился на его лицо, еще покрытое нежным пушком, и подсвечивал черные волосы, делая их почти коричневыми.

— ...Не к нему я пришел.