Глава 37 — Раскрытая тайна — 4

Госпожа плакала.

Тяжёлые слёзы одна за другой падали на дно шкафа.

— Это не от падения. Не мог ты так пораниться, просто упав!..

Она забилась в тесный шкаф и теперь выглядела жалкой, как промокший котёнок. Мне хотелось хоть что-нибудь сказать, но я боялся открыть рот. Скажу — и снова совру.

— Ты сам посмотри! Разве такие раны бывают от падения?!

Она сердито вытирала лицо рукавом, но слёзы не прекращались. Госпожа тёрла глаза всё сильнее, будто злилась уже на них. Её не волновали ни мокрые щёки, ни испачканные ладони. Она только смотрела на меня с обидой и никак не могла успокоиться.

— Я не настолько глупая. На такую чушь я не куплюсь...

Я и сам это понимал. Отговорка вырвалась от испуга, и поверить в неё не смог бы даже ребёнок.

Одно было ясно: тайна, которую я хранил целый год, раскрылась. Госпожа увидела шрамы, а моя наскоро слепленная ложь рассыпалась сразу же.

— Ты говорил, что это татуировка... Что она похожа на древесную кору!..

— Если посмотреть под нужным углом, сходство всё-таки есть.

— Да где ты там увидел татуировку?! Где?!

Спорить было бессмысленно. На месте якобы безобидного рисунка чернела гниющая рука, а грудь и спину покрывали ожоги. Кто после такого поверит в несчастное падение?

Я не мог поднять глаз. Праздничный колпак на её голове блестел, торт валялся на полу, а сама госпожа плакала так горько, что любые оправдания казались издевательством.

Я не думал, что она узнает именно так. И вообще не хотел, чтобы она когда-нибудь увидела меня без бинтов.

Будь у меня ещё месяц, сопротивление чёрной магии могло бы вырасти, а правая рука — хоть немного зажить. Тогда, возможно, госпожа испугалась бы не так сильно.

Это были глупые мысли: ничего уже не изменить.

Она отбросила любимый шоколадный торт и протянула ко мне дрожащую руку.

— Хватит врать... От обычного падения такого не бывает.

Я осторожно отстранился.

Госпожа замерла, не зная, куда деть ладонь, и подняла на меня растерянные глаза.

— Почему ты отодвинулся?

В голосе прозвучал испуг. Она уже решила, что случайно сделала мне больно.

Я спрятал руку за спину.

— Всё хорошо.

— Тогда почему не даёшь дотронуться?

— После тренировки руки не помыл. Грязные. Ха-ха...

*Хлюп*

Её глаза дрогнули.

— Я тебе... противна?

— Нет. Конечно нет.

Просто я не хотел показывать ей раны.

Полдня я провёл во дворе, ладони и правда были в пыли, но дело было не в этом. Стоило ей коснуться шрамов, и она могла вспомнить ту ночь. Тогда мне пришлось бы объяснять то, о чём я поклялся молчать.

Поэтому я снова улыбнулся, надеясь увести разговор в сторону.

— Чего ты улыбаешься?!

Она закричала от бессилия. Кисточка на праздничном колпаке смешно подпрыгивала, поэтому грозной госпожа не выглядела. Но её стиснутые кулаки говорили лучше любых слов: ей было по-настоящему больно.

— Ты сказал, что это татуировка.

Я промолчал.

— Сам сказал... Почему ты всё время мне врёшь?

— Мне не больно.

— Опять врёшь.

Она шумно втянула воздух и сжала кулаки. Угроза получилась сомнительная: человек, который умоляет тебя не болеть, явно не станет бить.

Наконец госпожа закусила губу и произнесла уже без крика:

— Дай.

— Нельзя.

— Дай руку.

Она смотрела упрямо, но я не мог уступить даже ей.

Госпожа нахмурилась, надула щёки и попыталась испепелить меня взглядом. Из-за красных, налитых слезами глаз это больше походило на обиду, чем на гнев.

— Правда, ничего страшного.

Она скрипнула зубами.

— Я велела не врать.

— А я говорю правду.

Пальцы, вцепившиеся в платье, побелели.

— Рикардо, если ты будешь так делать, я не выдержу. Я уже не выдерживаю...

Она мотала головой и просила меня о честности с тем же отчаянием, с каким ребёнок выпрашивает в лавке дорогую игрушку.

Но я всё равно не мог рассказать.

— Пожалуйста... Ну пожалуйста...

Она несколько раз ударила себя кулаком в грудь. Злилась не столько на меня, сколько на себя — на то, что я вообще счёл нужным скрывать правду.

Оливии не нужны были утешения. Она не хотела слышать, что ни в чём не виновата и что всё это её не касается. Пусть правда окажется страшной и причинит боль, лишь бы перестала быть ложью.

А я снова убрал руку за спину.

— Ничего серьёзного, госпожа.

Подняв с пола рубашку, я лихорадочно искал новую версию. Что-нибудь убедительнее прежнего.

«Проклятье, ничего не приходит в голову».

Начал я паршиво. Надо было сразу завыть: «Ой, помираю!» Тогда хотя бы разговор не превратился бы в допрос.

— Лжец.

— У меня редкая болезнь: когда я вру, у меня растёт нос.

— Нет такой болезни.

— Есть.

— Тогда у тебя нос уже до двери доставал бы.

Она развела руки, показывая, насколько именно.

И сколько же моих обманов она успела заметить? Как профессиональному лжецу, мне стало даже обидно.

— Не преувеличивайте. Я почти безгрешен.

— Вот ещё одна ложь. Ты соврал про татуировку. А ещё обещал купить целую гору шоколада и не купил.

— Никогда я такого не обещал.

Госпожа на мгновение запнулась, но быстро вспомнила новый пункт обвинения.

— А письмо от Михаила? То, где он спрашивал, как я живу?

Я отвёл взгляд.

— Вы поняли? Странно. Мне казалось, почерк я скопировал безупречно.

— Михаил не пишет так, будто по бумаге ползли дохлые черви!

— Главное, чтобы можно было прочитать!

— Нельзя было! Ты сам потом переводил мне собственные каракули!

Она снова сжала кулаки. Слёзы катились по щекам, и на дне шкафа уже натекла лужица. Всякий раз, когда госпожа смотрела на спрятанную руку, её начинало трясти.

Пришлось признать очевидное: лгать я умею из рук вон плохо.

— Рикардо, откуда эти раны?

Я широко улыбнулся.

— Меня избили.

Она побледнела так резко, будто сердце у неё оборвалось.

— К-кто?

— Хм...

Я задумчиво потёр подбородок. Госпожа то сжимала, то разжимала кулаки, и эта воинственность была даже милой. К тому же после перепалки напряжение немного спало.

— Хороший вопрос. Допустим, я назову имя. Что вы сделаете — пойдёте мстить?

Она неуверенно кивнула, но кулак подняла твёрдо.

— Обязательно накажу.

Я усмехнулся.

— Тогда это были вы.

— Что?..

Комната словно сразу остыла.

Я сказал это в шутку, однако госпожа поникла, разжала кулак и уставилась в пол.

— Вы и правда поверили?

— Потому что это правда.

— Нет. Я соврал.

Она подняла глаза.

— Нос не вырос.

— Болезни с растущим носом не существует.

— Но ты сказал, что существует.

Я присел, чтобы оказаться с ней на одном уровне.

— Госпожа, с такой доверчивостью вас однажды разденут до нитки.

— Зачем кому-то мои нитки?

— Это выражение. Означает, что у вас отнимут всё ценное.

Она тихо всхлипнула. Глаза распухли так, что утром она едва ли сможет их открыть. Ещё немного — и вместо привычного вопля при пробуждении мы услышим жалобное мычание слепого крота.

Я растянул её щёки в стороны.

— Фто ты делаефь?!

— Проверяю. Нет, так вы ещё страшнее.

Госпожа снова подняла кулак, и это меня успокоило. Наконец-то она начала походить на себя.

— Послушайте, госпожа.

Я заговорил тихо, без обычного шутовства.

— Я ужасный трус, когда дело касается боли. В детстве полез голыми руками ловить рыбу в ручье, поскользнулся и содрал колено. Знаете, что было потом?

— Что?

— Я ревел до самой ночи. А недавно загнал занозу, пока тренировался с деревянным мечом, и потом целый день жаловался вам.

Она кивнула, всё ещё всхлипывая.

— Вот видите. Всё остальное я как-нибудь терплю, но от боли сразу начинаю ныть. Разве я промолчал бы, если бы эти раны действительно мучили меня?

Я улыбнулся ей так спокойно, как только мог.

— Если станет больно, я скажу.

— Хорошо.

Она кивнула, но облегчения в её лице не появилось.

— Только всё равно что-то не так.

Госпожа опустила голову.

— Так не должно быть.

Она качала головой, словно признавала себя виновной, и снова размазывала слёзы рукавом.

Я протянул ей платок.

— Ну почему вы опять плачете?

— Потому что... потому что это неправильно...

Слова тонули в рыданиях.

— Тебе нельзя болеть...

Она смотрела в пустоту, будто меня уже не видела.

— Совсем нельзя...

И всё же её ладонь наконец легла на шрамы у меня на груди.