Глава 78 — Без названия

А помнишь ты зелёную траву? Её шелковистую россыпь, по изнеженной земле? А помнишь, небо голубое? Его всепроникающий доселе взор?

Ах, нет, не помнишь. Ты не помнишь зеленые луга, их заменяла сталь и пустошь. Ты не помнишь небо голубое, на его троне восседала смоль, и гарь, и темнее самой ночи тучи.

Так вспомни же не пережитое горестное прошлое, отвернись от него, не смотри и глазом, позабудь откуда ты пришёл. Умерь свой пыл, и обрати свой взор на настоящее.

Здесь и сейчас, на тебя испытывающее смотрит небо, здесь и сейчас, к тебе принюхивается все живое. А свой ли ты? Отсюда ли твои прогнившие корни, позволено ли тебе ступать на зелёную траву, сотканными из прошлого, стопами?

И что же ты? Продолжишь, вот так, стоять в ничтожном намерении смириться? Тебя испытывает мир, так покажи себя. А коли уж не выберет тебя счастливая звезда, стань кем-то больше. Прояви гордыню, имей наглость проживать дарованную жизнь так, как тебе удобно. Запомни только тихие напутствия, о которых твердили твои предки.

«Не гонись за счастьем, ведь тем, кто за погоней смотрит в будущее, невидимо настоящее и прошлое».

После неразборчивого сна, определенно неприятного, голубые глаза разомкнулись одним махом. Слетела с них туманная пелена сонного сознания, и в тот же миг, карета, в которой Нилрем путешествовал, натолкнулась на препятствие.

В ту же секунду, вся задняя часть кареты подлетела вверх на добрые пол шага, подлетел и юноша, с последующим ударом вниз. Не выдержала ось суровых испытаний, обломалось колесо, и в медком полу мутном окошке, леча последствия неприятной посадки, Грейрат флегматично, даже обречённо провожал удаляющееся вперёд колесо своим безликим наблюдением. Уже не так и важно, каким по форме представлялось злополучное препятствие, что умными конями почему-то пропустилось.

«Это было предсказуемо», остановились скакуны, аки паровые аппараты девятнадцатого века. Ноздри лошадей раздулись, брызнул громкий и четкий выдох, образующий клубок густого пара. Если бы не эти лошади, карета давно бы накренилась вправо, где и потерялось колесо.

Незамедлительно распахнув дверцу, лицо Нилрема обдало прохладой зимнего утра, зашуровали странички книг, записей и документов, которые лежали наполовину прочитанными.

Сойдя с платформы, Грейрату не составило труда найти путь, по которому решило свинтить колесо. Оно оставляло заметный ровный след на заснеженных полях. На небесах красовались злые тучи, а на языке отчетливая горечь от досадной оплошности. Серый снег. Тот спадал на землю мелко, однако ветер в поле поднимался не слабый, все следы заметал за парочку часов.

Не смотрят на то, что «Это было предсказуемо», каким-то особым образом модифицировать повозку молодой маг не стал, по причине нехватки времени. Он изрядно потратился на лошадей, творя из них шедевры нескончаемой выносливости. «Предсказуемость» облома оси, казалась таковой заочно, когда непоправимое уже свершилось. Обойди несчастье юного Грейрата и тот дальше бы продолжал беззаботно лететь на встречу с Ульбертом, даже не думая о чрезмерном изнашивании материала кареты.

Он усилил двигатель, но совсем позабыл о ходовой, для которой данные «обороты лошадиных сил», оказались за пределом возможностей.

Пока стоящие лошади отбивали по земле копытами (если хорошенько прислушаться, можно было услышать тихий шипящий звук испаряемого пота с их кожи), Нилрем вернулся из снегов, тарабаня за собой колесо. Он мысленно поставил заметку исправить недоразумение в ближайшем крупном или не очень городе, а пока же, ему очень повезло, что обломалась именно ось колеса, а не само катящее приспособление.

Осмотрев сторону поломки, он забрал остатки оборванного ремня, который создавал «плавность» хода, а на деле, превращал поездку в морское путешествие, ведь кузов постоянно качался, как на волнах.

Без рессор иногда душа болела, однако к материаловедению, и технологии столь примитивной вещи как рессора, Нилрем никогда не тяготил себя. А следовало бы.

Впрочем, привык седалищный нерв к тянущему, волновому ходу, особо ничего менять уже и не хочется, вернее некогда, вернее лень. Вот и взялся парень за саму ось, понадеялся на три оставшихся ремня и их благонадежность.

— Вроде как закончил… Хм, следы? — закончив создавать подобие оси, но только магией из камня, Нилрема привлекли следы у задней части. Всего парочка уже слегка задутых ветром нечетких углублений на утоптанной снежной тропе, однако было определенно точно знамо, Грейрат не проходил у багажа, да и вокруг поля снежных сугробов, ни тебе темного леса, ни посёлков, откуда могли вылететь бандиты.

Наострив уши на звук и достав из кабинки кареты меч, парень с острым прищуром, сперва полностью обошёл карету, а после, быстро, так чтобы и мышь не успела пикнуть, заглянул в багаж.

Никого.

Приподняв как бровь, так и часть одежд, которые ему собрала Лилия в поход, Нилрем фыркнув, заметив неосторожные крошки хлеба, коим по всей видимости довелось попасть в багаж вместе с одежками.

— Как-то маловато, — по сути, накопился самый минимум, не считая еды. Впрочем, проехав недельки две, они так же спешили заканчиваться. И почему-то тоже быстрее запланированного. Неурядица списывалась сознанием Грейрата, как что-то неизбежное, поскольку он вырос сам, и ему нужно было больше еды. — Не до конца проснулся…

Ещё несколько потыкавшись мечом в одежду, парень перестал разыгрывать острый приступ паранойи да захлопнул багаж, прошёлся до кабины, где оперся о неё, выбрасывая руками закативший снег в сапоги. Кабина качнулась больше и сильнее, чем должна.

«Все таки, целый ремень порвался, а нового не поставил», решив так, Нилрем поправил темный шерстяной плащ и вошёл обратно. Заржали кони, подымаясь на дыбы, натянулись лямки, качнулась вслед карета. Экипаж, в неполном составе, двинулся к новому городу Милиса, который был уже не за горами.

***

Непримечательный городок, который жил своей сказочной жизнью мелких городишек, до которых особо никому дела не было, по стечению обстоятельств, так уж легла карта, был одной из опорных точек в путеводителе Нилрема, составленном знающими мастерами.

Город, до того непримечательный, что не имел ни памятников, ни храмов, ни церквей того же Милиса. Выходцы отсюда славились на весь мир своей особой заурядностью, но разве кто её похвалит иль заметит? На то и выдающаяся заурядность — никто её не замечает. Пускай, реликвий здесь и не находили, да и герои по этим землям не топтались, а боги так и вовсе, в силу широты своего взора, не знали о этом городе, в этой заурядности крылась непомерная сила да мужество. Мужество устоять там, где ложились тысячи, сила продолжать оставаться таким же заурядным местечком, каким оно было всегда. Есть в этом месте особенность. Как великие триумфы, так и ужасающие беды обходили это место стороной. Чего стоит одна только молва, ходящая по домикам городка, аки старая бабка повитуха, о полчище демонов, на второй человеческо-демонической войне. Поговаривали предки: «Махнули уродцы на нас копытом, сказали, не потянут наших мужей и сыновей!» И пускай правда крылась далеко не в силе бицепса аборигенов (Позабыли черти о безымянном, на тот момент, посёлке). Его миновала целая война, насколько непримечательной была сила города и людей, что в нём обитали.

Да продолжалась бы размеренная и спокойная жизнь города без имени, если бы в него не приехали перемены.

На тот момент в чистом небе летала жёлтая звезда, ни одной замеченной тучки на горизонте. «Перемены» же, прибыли где-то ближе к полудню, и прибыли они безголовыми. Так, мягко говоря, выражались заурядные стражники города, которых у ворот насчитывалось три штуки. На деле же, то были три закадычных друга, не разлей вода, не разруби меч. Все три, как по народной молве имели достаточные отличительные черты, чтобы сидящий в карете Нилрем четко обозначил их Широкий, Высокий и Где-то Между.

Взгляд мага слепился снегом, однако и ему удалось разобрать выражение крайнего недоверчивого народа, для которых, само собой, повозка без кучера, что тело без головы.

Подобравшись поближе, Грейрат пересел на кресло кучера, бубня что-то о недостойном месте, схватил поводья, и как можно убедительнее игрался с ними. Как никак, а управление лошадиной парой осуществлялось слегка иным образом — обычным касанием.

Полностью остановившись, Высокий, как показало наблюдение, самый сообразительный, боком обойдя странных лошадей, в моменте представился, тарахтя доспехами.

Его имя вызвало зевок Нилрема, который ограничился единичным разъяснением: «Блуждающий маг», мотнув ладонью по кругу, быстро создавая и развеивая огонёк.

К Высокому подпрыгнул Широкий, тут же снизойдя до своего имени и обозначения Нилрема не иначе как: «Уважаемый маг». Порадовал страж Грейрата, записал он его к той же категории, что и Высокого — к смышлёным.

Проблемы начались, когда третий человек на страже, отринул лесть, представившись ещё более банальным именем, да потравил байку, мол есть такой закон, проверять пришедших надо при въезде в город.

От наглости едва не сгорели все трое, на деле же, Нилрем приберег иной козырь. И дело вовсе не в том, что он перевозил нечто запрещённое либо же аморальное, просто показывать свои книги, записи и прочее лицу, которое из этого и процента не поймёт было слишком расточительно.

«Слышали о Панацее?» В общем, перешёл маг к тяжелой артиллерии, понимая, как широка слава «всецелителя», который всем помогал, всех исцелял.

Приём, аки лом, сработал лучше, чем ожидалось. Неведомым образом, головы стражников сами заполнили странность с отсутствующим кучером и нежеланием показывать карету великого целителя — Панацеи.

Высокий даже поспрашивал, бежать ли ему за мэром, организовывать ли мероприятие, в честь такого гостя.

Под «мероприятием», Грейрат не сомневался, имелся ввиду массовый сеанс лечения. Тягостно Нилрему вот так лечить всех и вся, отвык он, однако образ чтить пришлось. Кивнул парень Высокому, и тот ветром очертил своим силуэтом ровную линию.

В тот же момент, пропустили уважаемого не просто мага, а известного Панацею в город, подсказали даже к какой таверне лучше обратиться за ночлегом. Не то, чтобы было их много в мелком-то городишке который, дай Милис, раз в месяц кто-то посетит проездом.

Уже добравшись до назначенного места, свежие снежные ковры начинали мять не только сапоги приезжего мага.

Иной раз, пристальные взгляды поселенцев, а не редко те в буквальном смысле таращились огромными глазюками на новенького в метре от него самого, вызывали нервный тик покруче пыхтевшего мужчинки. Коренастый на глазок, он любезно вызвался помочь с поклажей.

Как позже выясниться, он был безликим мужем безликой хозяйки таверны, где на самом деле заправлял безликий отец хозяйки таверны. В общем то, заурядность и доброжелательность слились в сумасшедший коктейль, который мало-помалу пил Нилрем.

Молва о великом целителе Панацеи расплылась быстреньким окунем, и уже под вечер, уложивший остальные вещи в комнату посетитель, принялся толковать с мэром города, под пристальные взгляды множества крестьян. Подобно тикающей бомбе, кто-то из тихой толпы обязательно чихнет, икнет или прочистит горло своим ревущим медвежьим кашлем, все эти, и многие другие посторонние звуки слышались Грейрату как под ухом, и то и дело сбивали его со слов. Впрочем, пояснил он проблему остановки, и что нужно подлатать.

Мэр, не долго пребывал в раздумьях и подсобил, согласившись починить подбитую карету, и даже больше, отсыпать несколько золотых, на одном условии. Проживало в посёлке больно мало рукастых кузнецов, и как на зло вселенское, все они слегли с тяжёлой лихорадкой. Платой за карету было их лечение, и на подобную работу, с горькой миной, Нилрем согласился.

Началось настоящее застолье, где хлеб летал по воздуху, а пиво водопадом впадало в щели между досок. Заодно пролетали торжественные тосты! Целый город (ну, или добрая его половина), стоял на ушах и праздновал диковинку — приезд знаменитости!

Говорилось же, заурядному городу, заурядные жители и заурядные гости. Моменты, когда к ним захаживал кто-то знаемый всеми на континенте можно сосчитать по немногочисленным целым пальцам мужа хозяйки таверны (он отбил себе аж два по глупой молодости).

Нарушалась же громкость пиршества, лишь единожды, когда Панацея, устав от шума и пляса, ушёл к себе наверх. «Уважаемому магу нужно отдохнуть!» решил ещё трезвый мэр, и важно помахал пальцем, мол больше не гуляем. Закруглялись все зеваки, убиралась госпожа хозяйка, как только, кто-то вновь не произнёс пламенную речь о здоровье, счастье и девках «опупенных» (то был пьяный страж города — Широкий)! Речь оказалась знатной, да настолько, что не выдержали грустные мины мужиков, и под градусом, решили пригубить, но только напоследок. Так растянулся их «напоследок», что по утру, Грейрата застали врасплох мертвым минным полем. Мертвые туши ещё понятно почему, а минными они были, потому что тронешь кого ногой, расчищая свой путь, так тот не только взвоет аки городская сирена, ещё и ненароком обделаться может или иной стороной подгадит окружению сумеет.

Хозяйка, привычная к пьяным телам, через всю таверну, громко передала магу местоположение ремесленников. По её словам, то было целое семейство умелых кузнецов, потому далеко блуждать от одного дома до другого не понадобится.

Поправил Нилрем меховой воротник, немым взглядом выражая благодарность, да напомнил, дабы мэру обязательно напомнили о важном деле с каретой. Вышел парень, бросая от себя последнее приказное слово хозяйке: «И чтобы поторапливалась, пьяница!» Не успела женщина тявкнуть в ответ, как она обычно делает, испарилась тема её мелкого негодования. Бросилось через плечо мелкое: «Заносчивый…»

***

Утро следующего дня напоминало собой вчерашний день. Словно и не наступала ночь. Все так же ярко светит солнце, все так же ярко отражал его пушистый снег. Направляться сию же секунду к дому знатных кузнецов, юный маг не стал, предпочтя сначала прогулять ноги к конюшне, которую никто особо и не опекал. Там он покормил лошадок собственной кровью, и только после беглого осмотра, все ли хорошо, оставил их, отправившись к назначенному делу.

Кузнецы, как правило в самих деревнях редко жили, вернее мастерские находились чем подальше, поскольку пусть и умелец, но игрался он с огнём, а как всем нам известно, озорной огонёк — плохой сосед любому дому.

Хорошая мастерская обязательно должна находится у реки, где непосильный труд ложится на плечи водяного колеса, однако конкретно эта кузня, водой только отпуск и закалку железа проводит, иногда умывает подкопченные лица.

Чем ближе маг свою душу к мастерской приближал, тем более отчётливее слышал характерный для этого места стук металла о металл. Звонкий, однако утомительный. Будто бы кузнец, который держит молот, уже на последнем из дыханий и вот-вот наступит его последний удар.

Удивлялся Нилрем насколько медленным бывает звенящий удар. Из-за белоснежного холма, мало-помалу начинала показываться кузня. Завидеть её не составляло труда, темный дым виднелся ещё с сотни метров, однако же, мелко поднялись тонкие брови юноши, когда он полностью вышел на «больного» человека.

Ежели этот здоровый медведь в шкуре человека — болен, то болен он болезнью под названием старость. Создавалось впечатление, что только она одна и сумеет взять вверх, и той, ещё придется побороться. Виски мужика тонкой полоской покрылись сединой, пускай сам он ещё пыхтел жизнью, как тот горн что позади. Массивный, до двух метров в высоту, с волевым подбородком мужчина, старше сорока пяти.

Не стучи он так медленно и утомлённо по неоформленной заготовке и о болезни его было бы невозможно узнать.

Поднялись тучные глаза великана на мелкого юнца, мельком осмотрели фигуру, укрытую за темным пальто, да вернулись к железу. Ухватили пальцы ближайшие щипцы, те подхватили брусок феррума и плавно перенесли его в печку. Захлопнулась дверка, пошла струя дыма из горна.

Нилрем подошёл на моменте, когда казалось бы, нечего кузнецу больше делать, чем сидеть у печи и вглядываться в вечный огонь.

— Мэр города попросил меня помочь тебе и твоей семье с хворью. Зовут меня Нилрем Грейрат, однако тебе должно быть известно мое народное имя — Панацея, — смахнув с рабочего верстака серую пыль, рука быстро нашла себе точку опоры. — Слышал о таком?

— Панацею знаю, как не знать того молодца, что простым людям добро творит, — заговорил мужчина грудным, грубым голосом, под стать внешнему виду. — Хворь буянит в моей семье, и твое появление нам не помешает. Давно уже хотел узнать, правда ли молва о молодом таланте, или он просто шарлатан.

Хохотнул могучими плечами кузнец, однако не ожидал, что, поравнявшись с ним, маг возьмёт и потычет в его грудь пальцем, смотря прямо снизу вверх.

— Думай, что говоришь, старик. Пока я здесь, держи свои пустые домыслы в голове.

— И даже так? А давай поспорим, — слегка удивился мужчина, ничуть не убавляя улыбки. — Уж коли ты точно такой же, каким тебя чужие уста описывают, я тебе любую приблуду вылеплю, а если же моя будет взяла, ты мне ещё какое добро сделаешь. По рукам?

Настала пора поднимать бровь Грейрату, скептически отступая на шаг и осматривая то веселые глаза мученика, то его протянутую ручищу, что более походила на лапу крупного медведя. «А не взяла ли болезнь вверх над простачком, и окончательно угробила ему мозги?» Всю натянутость ситуации можно было считать на лице парня, однако его мысли лежали глубже поверхностной маски приличия.

«Ничтожный, с чего мне соглашаться и жать твою грязную руку?»

Если бы такая возможность была, а она есть, Нилрем бы сплюнул в протянутую ему руку, попутно посылая кузнеца сначала умыться, однако остановила его вспыхнувшая яркой монетой выгода.

— Бижутерию, твои грубые лапы делать умеют?

— Ожерелья и кольца?

— Серёжки, браслеты, диадемы, и конечно же ожерелья и кольца, — кивнув, от острых глаз мага не укрылась заметная реакция мужчины. Озадачено, сложив руки на груди, правая рука потянулась к подбородку, расчесывая его. Великан обратил не только взгляд, но и шею и корпус ко входу в собственное жилище, правда всего на секунду. Вернувшись обратной тропой, и слегка посмурнев, голова кузнеца качнулась в положительном ключе.

— Есть у нас мастерицы подобные.

— Тогда я согласен.

Услышав ответ, гигант словно расцвел, сперва назвав свое имя — Титос, а после объяснил условия. По-хорошему, их обсуждать надо перед тем, как соглашаться, однако никто против не был.

— Из того, что долетало ко мне, о твоих похождениях, больше всего меня будоражат три слуха. Докажешь, что все они правдивы, я не поскуплюсь на золото и выдам тебе прекрасный набор колец из двух пар, на каждую руку, или что-то эквивалентное.

Хмыкнул Нилрем, но хмыкнул довольно. Ему понравилось, что уже сейчас за одну только возможность убедиться в подлинности слухов о нём, отдают минимум четыре золотых кольца.

Присел здоровяк на длинную лавку, и как верный зритель, начал вещать:

— Так вот, первый касается твоих сил. Поговаривают, в странствиях своих Панацея полагается не только на слово, но и на могучую магию без единого слова. Он изливает реки и поднимает целые ураганы из огня.

Как договорил Титос, так и уставился немигающими зенками, ожидая ответа.

— Хох, и подобной мелочью ещё можно удивить… моя младшая сестра и того больше умеет, — и создался в одной руке метровый шар воды, который толстым ручьём пролился на снег; во второй же зажглась искра, из которой раздулось целое пламя. Секунду подумав, направил он пламя на небо, закручивая его, придавая усиления и масштабности настоящего тонкого урагана.

Закончив с короткой демонстрацией способностей, Титосу пришлось признать правдивость слуха о могуществе.

— В таком случае, слава о убийце головорезов не такая и пустая… — обмолвился кузнец, прежде чем говорить о втором слухе. — Есть по народе молва, мол поступь Панацеи обращается в цветы да фиалки, а за его плечом найдутся вечные красные большекрылые бабочки.

Было ли дело в том, что позади Нилрема никаких цветов не росло, а возле него клубился разве что пар от спокойного дыхания, однако по всей видимости, мужчина рассчитывал выиграть спор этим нелепым слухом.

— Я по твоему садовник, чтобы играться с цветами и бабочками? Не смеши меня.

Подобно тому, как смахивают морось с рук, Грейрат небрежно махнул рукой в сторону заснеженного леса. Магия произошла секундой позже, и заставила Титоса в одночасье подняться с лавки.

Рукой своей, маг и вправду просто смахнул жидкость. Однако то была не вода, а малые капельки крови, которые попав на снег, прорвались к самой земле, откуда рывком выбрались белые подснежники, и не только они. Просто их было больше, в то время как фиалок и ромашек поменьше. Успел Титос моргнуть, как из ниоткуда, около цветов запорхали красные бабочки.

— Но как? — обращение было тихим, и ответа на него ему не предоставили, так и оставив одинокого кузнеца хвататься за волосы. Утрировано конечно, однако именно это и хотелось сделать мужчине, который на первый взгляд стоял фреской или монолитной и нерушимой фигурой.

Бросив глаза на мага, кузнец вновь оценил парнишку. Он должен был признать, первичное мнение о нем было неверным. Подкачали его глаза, и подкачали серьёзно. Складно сложен телом и умом, однако по первой бросались холодные глаза. Блуждают они где-то в отдельной реальности, за мирскими проблемами, истлевшими угольками.

Клиенты в бытность великого столичного кузнеца Титоса, всегда поддавались первичной оценке. Вот и Нилрема он опознал. Опознал его ходьбу, его голос, его дыхание, и то, как он себя поставил. Посчитал Титос, парнишка не маг, но точно талантливый мечник. С подобными глазами к нему частенько захаживали бывалые авантюристы, стражники или мастера меча в отставке. Его профессиональная деформация играла как в плюс, так и в минус.

— Ещё один слух, разве нет? — слишком долго позволил себе рассуждать здоровяк, вот и поторопил его Нилрем. Осел кузнец обратно, тихо хлопая ладонями по коленям.

— Тв… ваша правда, — отныне Титос признавал в молодой фигуре измеренного и великого мага, который творит чудеса ради мелочного спора. Не позволила его этика обращаться с Грейратом на прежних тонах. — Последний слух касается ваших спутников, однако не хотелось бы мне и их дёргать по пустякам. Давайте лучше перейдем к лечению. Все-таки хочу убедиться, что вы настоящий целитель, а не воин-маг мошенник.

— И вновь твои проверки моей достоверности. Разве слухи не передали мой образ?

— Почему же не передали? Передали, передали образ мальчика лет десяти.

Остановился Нилрем в своем негодовании, слетела с него маска раздражения, обнажая ровное лицо. Осознав истинную сущность спора с кузнецом — удостовериться, что слухи о его возрасте не верны— Грейрат пятами развернулся на сто восемьдесят градусов, скрывая удружающую улыбку. Она была до того нелепа, что могла оскорбить Титоса, или же посеять в его сердце семена сомнения. Слегка мотнув плечом, будто скидывая попугая, уста мага молвили бесстрастно:

— Не нужно верить всем слухам. Они часто ложью сыты, а иные любят исказить реальность.

Выгнул свою толстую бровь великан вопросом, пожал плечами и ответил:

— Да кто ж спорит-то? Однако же, о вас, Панацея, слухи врали самую малость, что наверное, простительно.

Наконец вернув себя лицом к собеседнику, Нилрем помотал головой, не соглашаясь.

— Нет, это ужасно. Мой образ так мутировал, что я оказался мальчиком одиннадцати лет, вот разве не чудовищна оплошность? Почитатели мои и лика не узнают, если доведётся пройти рядом.

— Ну что вы, кому надо, тот узнаёт, тот найдет. Тем более, вы сами при хорошей погоде называетесь псевдонимом. Известность, она вещь такая, своеобразная и очень тягучая. Редко когда мнение о известном человеке быстро меняется.

Весело фыркнул Нилрем, сложив руки на груди.

— Говоришь так, словно знаешь, каково это.

Хохотнул и Титос, хватаясь ладонью за короткий ёжик головы.

— Да нет, что вы. По сравнению с вашей персоной, я обычный простолюдин.

— Ну что ж, довольно игр. Я пришёл не лясы точить, а дело делать.

— И то верно, — улыбчиво кивнул мужчина, а после оглянулся по округе. — Мне это… прилечь куда-нибудь?

— Смешон ты. Я Панацея — великий маг. Мне нет смысла приковывать тебя к постели, чтобы с неё потом ты поднимался. Сиди как есть, а коли уж работать невтерпеж, то можешь даже медленно ходить.

Обрадовался кузнец заявлению мага, однако предпочёл пока убавить жар в горне, и адекватно посидеть, на время операции. Она же проходила преимущественно в тишине лишь изредка, задавались глупые вопросы отвечали на которые раз через раз.

В общем темпе, вирусное заболевание продержалось в организме Титоса не дольше получаса. Усиленный иммунитет сумел наконец спокойно выдохнуть, и после, Нилрем дополнительные пять минут приводил чужой организм к прошлым знаменателям.

Поднялся кузнец бодро. Осмотрел себя, сжимал разжимал кисть руки, присел разок и после заулыбался аки дурачок, что клад нашёл.

— Вы мне словно десять лет скинули!

— Это тебя так болезнь тяготила, кстати, откуда подцепил?

— Да вроде ниоткуда, последний год мы здесь сидели, никуда кроме города не уходили.

— Понятно… — про себя парень просто вычеркнул болезнь как ненужную деталь. У болезней много источников, и сидеть гадать откуда она, смысла нет.

Закончив с главой семейства, логическим продолжением, следовало войти в дом и как по нитке, разобраться с остальными членами, как оказалось, немногочисленной семьи.

Это была дочь и жена. У девушки в потаённой за фартуком одёжке оказалась донельзя зрелая фигура. Сложно ожидать подобной телесной зрелости при симметричном и миловидном, однако еще невинном лике. Ощущалась в налитых силой волосах, сплетённых в одну могучую косу цвета «Brown», непоседливость и прыгучесть. А как засияли её глазки, стоило переступить порог не только отцу, но и чужаку светловолосому.

— Ой, а вы лекарь? — Титос ещё даже слово не успел кашлянуть, как невинный тон девушки прорвался вперёд. — Знаю-знаю, уважаемый Панацея, да?

И вновь же, слова вставить не позволили, как качнулась коса на спине, да прильнула деваха от плиты к отцу, уже щупая его тонкими пальцами.

— Ты ведь все слышала, чего представление давишь, — обречённо выдохнул гигант, разом утратив треть своего роста.

— О! Слышала, и не только ушами, но и глазами. Батенька, тебе нужно больше людям доверять, а то не дай Милис, обидится кто, на тебя, да на нас с матушкой. Что же мы делать потом будем?

Голосок девушки, подобно колокольчику, все звенел, да тарабанил. О подобных особях говорят: «Шило в одном месте», Нилрем же готов поспорить с количеством этих самых «шил» в одном месте.

Облетела девушка гостя званного, уложила его руками за стол да быстро, словно хвостиком (а на деле длинной косой), помотала перед его ликом. Бросил маг удивленные взгляд на Титоса, который обречённо пожимал плечами. Нилрему ничего не оставалось, кроме как принять заботу и гостеприимство, и сесть, покушать то, чем не бедна изба кузнеца.

— Знаете, уважаемый Панацея, я все спросить хотела, но никак не наберусь смелости, — девушку, как оказалось зовут Броня (ударение на первый слог), и являлась она той самой мастерицей в простеньких украшениях.

— Не сказал бы, что ты волнуешься, — пробормотал Грейрат, вкидывая в рот ложку супа, и после громче выдал. — Ну задавай вопрос, я послушаю.

Девушка безмятежно, словно и не болела, улыбалась. Она не просто сидела, но умудрялась размахивать ногами, подобно маятникам, попутно облокотившись на стол и смотрела как напротив неё чужие люди едят. В иной ситуации подобное могло нервировать, однако Нилрем давно не страдал скромностью и смущением.

— Ответите, да?

— Послушаю.

— Ладно… Откуда вы? Куда держите путь?

— С Милисиона, и отправляюсь в Асуру, — присвистнул даже Титос, который сидел по правую руку от Нилрема.

— Ясно-ясно, — блеснули хохочущие глаза. — Будете и дальше прославлять свое доброе имя?

— А почему нет?

— И правда, глупо вышло, простите, — стихли голоса, и закрыл Нилрем глаза в образовавшуюся тишину блаженно. В Броне, Нилрем видел малютку Аишу, та в первые недели путешествия к Милисиону, частенько о чем-то расспрашивала да бродила, аки мелкий ураган вокруг. Отталкиваясь от характера непоседливой сестры, блондин уже знал, что будет дальше, после этой минутной блаженной тишины. — А вы много путешествовали?

«Ребёнок» многозначительно подумал парень, понемногу заканчивая есть, и закатывая рукава, дабы по-быстрому закончить лечение. Не удавалось полностью отыгрывать музейный экспонат, в том смысле, что молчать Панацея вечность не сумел. То там, то сям, однако Броня из него выдавливала фразы и слова, пока её лечили. Закончив с дочерью, приступили к матери. Та, как самая больная, лежала на кровати и тяжело сопела, укрытая пледом, да с мокрой тряпкой на голове, чтобы сбить температуру.

Одно радовало целителя, как только проснулась мать Брони, то сразу же взяла дочь в стальные рукавицы, более плотно объясняя ей, как невежливо вот так надоедать уважаемому Панацее. Оставил Нилрем их за дверью спальни, а сам, на пару с Титосом, двинули наружу, перекинулись словами о уговоре, где сошлись на двух сережках и паре колец.

***

Время вечно поджимало Нилрема. Оно неустанно капало на мозг, каждую секунду, каждый миг, и потому, ему не нравилось баклуши бить, изнывая от безделья. Одиноким голубем сидеть за столиком, и хмуро выжирать еду? Извольте! Однако, что он мог поделать? «Сейчас мне большего не сделать» сие знание хоть как-то заполняло пустоту внутри.

Его карету отремонтируют не скоро, завтра, ближе к вечеру, благо, украшения сделали и презентовали уже сегодня. Пришлось ждать, а ждать в своей комнате ему не позволил мэр, учтиво попросив явиться к празднику.

Местные, от мала до велика, в который раз собрались к застолью. На этот раз, поводом служило выздоровление Титоса и его семьи. По парочке узнаваемых рож, Нилрем предположил жизненную дислокацию пьянчуг.

«Особо никто никуда и не уходил», вот такова жестокая правда этого города. И все же, изменения присутствовали, прибывшие, а именно те самые «здоровые» кузнецы, подобно настоящим звёздам кино. Титос на пару с женушкой, да их дочурка Броня. Наученные вчерашним люди, не клубились рядом с Панацеей, знали, тот уйдет быстро спать, однако этого не знала Броня, которая как заведённая лисица устойчиво подбивала клинья, взяв перед этим пару кружек.

Вот Нилрем снисходительно, с долей безразличия наблюдает за огнями, которые распалялись в людских глазах топливом из спирта, а вот, к нему подсядет девушка, протягивая алкоголь.

— Уважаемый Панацея, мы с вами так и не договорили, вы мне не рассказали, как там на демоническом континенте было! — и заявила то, как уверенно, будто бы он ей обещал историю и что-то должен.

Глубокая чаша, что-то на пол литра, отодвинулась ладонью Нилрема и тот твердо заявил:

— Не пью, — ему алкоголь был чужд не только потому что он был здесь дешёвым и невкусным, но и потому что тот его ещё ни разу не испробовал. Не было в будущем, только если целенаправленно не искать, такого у людей пристрастия.

Завидев твердый отказ, глазки девы опасно блеснули, а сама она что-то очень неразборчиво то ли буркнула, то ли облизала губы.

— Ну что же вы… вы слишком напряжены, будто кожаный ремень, что вот-вот порвётся, — аналогию Броня подобрала очень даже удачную. — Возьмите, не упрямьтесь, оно не кусается, а вы расслабитесь, я вам обещаю.

— Мне… — вторая волна отказа должна была звучать как: «Мне ещё рано», однако осознав в каком он сейчас взрослом теле, Грейрат бросил короткий взгляд на руку, а потом на кружку. — Мне неприятно пить эту бурду.

— Да чего сразу бурда?! Нормальная она! Я сама делала!

— Ты же дочь кузнеца.

— И что? В этом городе много украшений не нужны, а заработать в любом случае надо, вот я и подрабатывала, то тут немного, то там.

Хмыкнув длинным «М-м…» Нилрем хотел этим показать, как же ему все равно, однако спада интереса к своей персоне не последовало.

— А где ваши товарищи? Я их что-то не видела совсем…

— Я путешествую один.

— Один? — в шуме пьяной толпы, неожиданно взволнованный вскрик Брони послышался как что-то с придыханием. Однако и этого было достаточно, чтобы светлая бровь мага выгнулась в вопросе.

— А что такое?

И тут он заметил одну вещь. Если раньше девушка проявляла детский интерес к его путешествиям и прочему, то сейчас, она явно возымела цель посолиднее. Подсела ближе, уже на расстояние в раскрытую ладони, и повернула к Нилрему голову, открыла рот в надежде спросить о чём-то, но отчего то вздрогнула. Так, как вздрагивают напуганные котята перед озверевшим волком. Взгляд Брони бросился за спину Грейрата, и тот незамедлительно глянул в ту же сторону, сжав кулаки.

Однако ничего опаснее танцующей пьяницы он не нашел. За его спиной был лестничный пролёт на второй этаж, однако он сомневался, что кто-то бы успел быстро спрятаться на втором этаже.

— Что случилось?

— Нет… нет, ничего, просто показалось, — девушка замотала головой, ущипнув себя за переносицу, а после резко опрокинула в себя алкоголь. Полностью, все пол литра без остатка. Даже Нилрем подивился крепкой печени и трезвому уму барышни, которая по всем признакам к чему-то очень сильно храбрилась. Закончив пить с тихим «Бах!» Дерево стукнулось о дерево, и Броня падала лицом вперёд, все ближе и ближе к Нилрему, пока тот не посчитал расстояние достаточным и не взял девушку пальцами за подбородок.

— Что ты делаешь? — у Нилрема было несколько догадок, а учитывая лицо которое заливалось красным, они быстро испарялись оставляя один вариант с поцелуем. Остановка поезда под названием «быстрый поцелуй» привел к экстренному сбросу пара, покраснением на всем лице и отстранением от назначенного объекта. Растерянная барышня не знала куда подать руки, которые нащупали чужой напиток.

— Я… в-выпейте и вы тоже! — обвинительный тычок полной кружкой, сопровождался безумным кружением в глазах уже подвыпившей Брони.

Она этого естественно не говорила, однако с первого взгляда можно было догадаться, пробрало её знатно. Не понял этого разве что Нилрем, поскольку едва не впервые её видел, и считал такое поведение нормальным.

— Не пью, — повторил парень, отклоняя предложение ладонью. — Я ухожу спать.

— А? Вы не можете! У-у меня ещё есть… нет, расскажите лучше о ваших приключениях…

В таком подвешенном состоянии они упрямо соревновались, подобно огню и воде, где Нилрем прямо говорил — что закончил разговор и уходит — в то время как Броня упрямо держала его за руку, все ближе подпуская его к своему телу. За пять минут, «защита», мага спадала тем больше, чем крепче его руку обхватывала Броня, как отмечалось ранее, за мешковатой одеждой скрывалось выдающееся телосложение дочери кузнеца, который не жалел дочь.

Для знакомых с Грейратом было бы удивительным и занятным зрелищем, видеть как потихоньку тает парень в соблазне остаться. Минута, и девушка уже не так его и раздражала, поскольку полилась откровенная лесть с её уст, вот ещё минута, и она уже крепко присела ему на уши, а он и ухмылку себе позволил, вот ещё минутка, как пролетело десять, и в руках Нилрема покоился алкоголь.

Броня особо более не налегала, однако ей долили, и она, для храбрости, вновь выпила все единым залпом. Уже мутные глаза по инерции нахваливали уши мага, а тот, при шутливом упоминании слабости к алкоголю и решил продемонстрировать, что никакой слабости у него нет.

В общем, взяли на слабо, а тот и повелся, как… как мальчик одиннадцати лет. Не было рядом никого, кто бы остановил или предупредил Грейрата. Единственная странность заключалась в том, как иногда вздрагивала и косилась за спину Грейрата Броня, так ничего там и не находя.

Продолжаться попойка могла вечно, однако вечно человеку пить довольно вредно. Не смотря на слабое помутнение рассудка, Нилрем продолжал видеть в глазах собеседницы желание, и отнюдь не сексуального характера. Где-то к середине ночи, когда Броню так отчетливо мотало в сон, она наконец решилась выдать свой коварнейший план. Вернее просьбу. Просьба, которая заключалась в том, дабы Панацея, аки истинный самаритянин, протянул ей руку помощи и забрал из этого города в путь длинный.

Подивился Грейрат сему безобразному плану, однако кивнул, признал эффект, поскольку отказывать сейчас он не хотел, не лежала его душа к тому гнусному прямолинейному отказу, как это было с Мари, и потому он поступил мудрее, пойдя на хитрую сделку с самим собой. Ответ «нет», пьяная Броня не примет как данность, сотрет из памяти это слово и продолжит наседать, потому сорвалось с губ Нилрема: «Как буду уезжать, подойди и я отвечу».

Аки автоматон который исполнил главную функцию, девушка тут же уснула на столе, а Нилрем, выводя из организма токсины ушёл к себе спать.

***

Суммарно, юный маг провел три дня в городе, названия которого он совсем-совсем не знал. Зима не щадила гордецов, и в день отбытия, решила проводить гостя из города своими крохотными ручками-снежинками.

— Да, оставляй её здесь, — Нилрем кивнул на заднюю часть кареты, куда пыхтящий мужчина с трудом уложил поклажу, что казалось странным. Парень точно помнил сколько всего он уложил в неё и что там должно быть. Суммарно, она была налегке, и весить не должна больше трех центнеров. Причина ли в том, что мужичок был слаб? На первый взгляд подобного не скажешь.

Перестав маяться глупостями, выискивая в тенях и смутных изъянах реальности подсказки к неизвестному злу, Грейрат вновь достал из кармана маленькую шкатулку. Из дерева, словно цельного бруска, в ней находились те самые, обещанные украшения, и та же Броня лично их передала, попутно намекнув на то, что пора бы Панацее и честь знать и ответ дать. Но тот собирался дать его сейчас, когда уже не будет времени собирать портки. Причиной послужил твердый отказ от непонятной и очень шумной попутчицы. Он помнил первую свою попойку и даже мог сказать, как лучше голова его варила питаемая алкоголем.

На горизонте не маячила макушка эннергичненькой девчонки, а все приготовления уже закончились. Украдкой заглянув в шкатулку, будто страшась грабителей каких, он вновь проверил блеск тех побрякушек. Захлопнулась шкатулка, отправилась в карман пальто, после чего заозирался Нилрем.

— И хорошо что не пришла, — хмыкнув, он прошёлся рядом с конями, проводя рукой по их внушительной мускулатуре, после чего направился к смиренным мордам.

Смотрелось сие действо так же сказочно, как и выглядывающие цветы из снега во время очень тяжелой метели.

Стоило Нилрему оказаться у их носа, как те, под вздохи провожающей его стражи и мэра, уподобились людскому поведению. Темные лошадки сразу опустили морду, закрыв глаза. Они едва не встали на колени, словно преклонялись, признавая своего мастера, хозяина, короля.

Безымянный городок не знал, о чем шептался Панацея со своими лошадьми, однако те по-человечески кивнули, и после он завернул к себе в карету.

Забрался внутрь, огляделся, зажег лампу и выглянул в иллюминатор.

— Значит слухи двигаются своим чередом… — произнесенное с какой-то слабой ностальгией, словно его слава длится уже сотни лет, а не полгода, или год, фраза, была не свойственна ему. Нилрем усмехнулся самому себе и своим маленьким слабостям, после чего выпустил на волю трех алых бабочек. Его Алые Лилии вспорхнули в открытое окно. — Несите мою волю, и чужие слухи.

Карета двинулась, но двинулась она тише прошлого, а позади, окромя двух параллельных полос вытоптанного снега, безымянные жители неизвестного города могли видеть редкий след из вырвавшихся цветов.