Глава 12 — Зов. Часть 3
«…Засим я
отпускаю тебя. Я не могу позволить тебе пробыть здесь слишком долго без риска
слияния. Я передала тебе все знания, какие только мне доступны, и твоё «семя»
впредь ничем не сдержано, кроме собственной воли. Делай всё возможное, дабы
достичь своей цели. Я верю в тебя, моё драгоценное дитя. Это не прощание, ведь
часть меня всегда будет с тобой. Я буду сопутствовать и поддерживать тебя, пока
не пробьёт час нашего окончательного воссоединения. И как бы ты ни относилась
ко мне и моим деяниям — помни: я всегда любила и всегда буду любить тебя…
Эвелин».
— Ха-а-ах!..
Саднящие и
жгучие лёгкие судорожно вобрали в себя холодящий… и кажущийся таким сладким
воздух, словно я долгое время не дышала вовсе. Болезненно-щиплющие глаза после
поднятия тяжёлых век рассеянно глядели на расплывчатое и покачивающееся тёмное
полотно со множеством жёлтых, белых и голубоватых огоньков. Шея и копчик в
мгновение взвыли тупой болью, умещённые на твёрдую угловатую поверхность. И как
попыталась сдвинуться — тотчас дали о себе знать онемевшие, расходящиеся
волнообразным покалыванием конечности.
— Аг… нес? —
осипло, с першением в иссохшем горле позвала я свою единственную спутницу.
А
когда ожидание неприлично затянулось, волнительно заёрзала, превозмогая
скованность, в попытке хоть немного приподняться.
— Агнес?.. Где?.. Отве…
Благо
искомая сразу обнаружилась, как удалось извернуться набок: Агнес неподвижно
лежала по другую сторону… лодки?.. даже не знаю, как назвать это обтёсанное до
нутра бревно, а то и целый срез древесного ствола. Как бы там ни было, мы с ней
плыли на импровизированной крохотном судёнышке вдоль спокойной, освещённой
скупым лунным светом реки. Значит мы уже покинули «источник» и возвращаемся
домой. Хвала богам, всё позади…
— Агнес?..
Агнес!
Кое-как протянув руку, я взялась трясти спящую наставницу.
Она ведь
спит, да?.. Не может же быть, что она… Нет, это невозможно… Разве кто-то может
сравниться с её навыками и опытом?.. Пожалуйста, хоть бы она не…
Укрытая
накидкой спина неожиданно вздрогнула, и следом разразился сухой кашель.
«Жива», —
вздохнула я с облегчением и опустила слабеющую руку на холодное днище.
— Что?.. Где
мы?.. — в такт мне прошепелявила очнувшаяся Агнес.
Однако, в отличии от меня,
быстро сподобившаяся принять сидячее положение.
— Плывём
домой, полагаю. Всё закончилось. Не знаю, добились мы чего-то или нет, но…
Не успела я
договорить, как Агнес развернулась и что есть силы вцепилась в мои плечи,
заглядывая в моё лицо необычайно широкими и… взбешёнными?.. белыми глазами.
— Эвелин? —
строго и с неким сомнением вопросила она, не сводя с меня взгляда.
— Д-да?.. —
скорей вопросительно, чем утвердительно пролепетала я, беспомощно сжавшаяся под
её напором и ничего не разумеющая.
— Эвелин…
Хорошо, — спустя недолгое раздумье смягчённо прошептала Агнес и медленно
отстранилась, присаживаясь у бортика.
— Ч-что
такое? Что-то случилось? — стараясь унять взбудораженное сердце, с дрожью
спросила я.
— Это я у
тебя хочу спросить, что с тобой случилось, — строго проговорила она, прикрыв
глаза.
Лишь далёкие
звуки лесных насекомых тревожили повисшую над нами тишину. Не знаю, сколько
минуло времени, прежде чем Агнес вновь подала голос:
— Иными
словами, ты ничего не помнишь?
— Эм-м-м…
В итоге я
ничего не смогла из себя выдавить. А ведь правда, последнее воспоминание — как
я захожу в простор меж камней, закрываю глаза… И дальше лишь смутные обрывки.
Помню, как меня окружил белый свет. Как я говорила с кем-то… да, это была мама,
вне всяких сомнений, в груди тотчас потеплело… но сам разговор урывчатый и
неразборчивый, походящий на мешанину бессвязных слов. А дальше… Ночное небо?
Да, когда я уже проснулась на реке. Между окончанием разговора и пробуждением
пустующая темнота.
Сдавшись, я
отрицательно покачала головой. И тотчас поёжилась. Реакция наставницы не
предвещала ничего доброго. Что же я такого сделала?
— Когда я
отметила пересечение безопасной грани слияния твоей энергии с источником, то
попыталась разорвать связь. Однако что-то этому яро воспротивилось — твоя мана
активизировалась и возвела вокруг непроницаемый энергетический барьер.
— Моя
мана?.. Барьер?.. Но я ничем таким не…
— Это была
не ты.
Её холодный
тон пробрал меня до нутра.
— Н-не я?..
— Не знаю,
каким образом… Мне ещё не приходилось сталкиваться с подобным… Но иного
объяснения нет: тобой завладело что-то потустороннее. И оно безупречно владело
твоим телом. Стыдно признавать, но я недолго продержалась в схватке.
—
С-схватка?..
— У меня не
оставалось выбора, кроме как силой вытянуть тебя наружу. Но ты отражала все мои
техники. А из-за невыносимого сияния пробудившейся энергии я не могла эффективно
отслеживать контратаки… Крепко же ты меня приложила… Сколько я проспала? Какое
сейчас время суток?
— Сейчас
ночь… П-постой, так значит, это не ты принесла меня к реке и сделала этот
плот?
Агнес,
невзирая на слепоту, одарила меня настолько животрепещущим взглядом, полным
упрёка и умиления разом, что я буквально прочувствовала собственную глупость всеми
фибрами души и неловко улыбнулась. Но последнее она, очевидно, не могла видеть.
— Куда
важнее, смогла ли ты достичь желаемого. Ты чувствуешь какие-нибудь изменения в
себе? — вздохнув, ровным тоном заговорила Агнес.
— Не знаю… Я
только помню, как мама напоследок сказала, что передала мне свои знания и что
моё «семя» более ничем не сдержанно… кажется, так.
— «Семя»,
значит… Насчёт знаний ничего не могу сказать, но твоя энергия теперь ощущается
более… сгущённой, что ли… более плотной и яркой, — кивнула она.
— А как это
понять? То есть что ещё за «семя»? И почему оно должно быть сдержанно? —
нахмурилась я.
— Начнём с
того, что в физиологическом понимании никакого семени или других образований у
тебя нет, им попросту негде формироваться. Но есть некий параметр… величина,
если проще, восприимчивости твоего тела к мане. Изначально он либо мал, либо
вовсе отсутствует, если ментальные способности человека сильно ограничены. Но
по мере практики эта величина растёт, и ты учишься не только придавать мане
нужную форму, но и аккумулировать… впитывать её в своё тело, подобно воде. И
выносливость твоего тела к сосредоточению инородной энергетики с планомерным её
распределением по свободным участкам организма в обиходе именуется «семенем»,
то есть неким энергетическим следом, который произрастает в твоём нутре и
распространяется по телу, подобно пущенным древесным корням.
— Звучит…
жутко, — поёжилась я.
— О нет, ни
в коем разе. У меня эти «корни» сформировались в молодости, и отражается сие в
лучшем случае лёгким покалыванием вдоль конечностей, когда ты исполняешь ту или
иную технику. Важнее другое. Ты… вернее, твоя мать… если это действительно была
она… сказала, что твоё «семя» было сдержанно. И это, признаться, ставит меня в
тупик.
— В каком
смысле?
— «Семя»
может начать формироваться лишь в расцветающем теле, когда организм переходит к
финальной перестройке на пути зрелости. То есть начинают расти волосы на паху и
подмышках, появляются доселе незнакомые запахи, у девочек ещё…
— Д-да, я
всё это прекрасно знаю, п-пожалуйста, оставь подробности! — почему-то
запротестовала я, неимоверно смутившись.
— И это при
учёте, что ребёнок сразу начнёт практиковать магические техники, что весьма
опасно без надзора… Хм, когда, говоришь, твой учитель взялся наставлять тебя?
— Ну… я
точно не скажу… Думаю, мне было лет десять или около того… Он сперва посвятил
меня в секрет моего происхождения, а через пару недель я загорелась безудержным
желанием освоить магию… Да, где-то спустя полгода после моего десятого дня
рождения, выходит…
— И как? Ты
несколько лет сперва осваивала теорию, а затем перешла к практике?
— М-м-м…
Кажется, я несколько месяцев изучала теорию, а потом учитель позволил мне
опробовать простенькую технику по воссозданию пламени.
— Тебе ещё
не было одиннадцати… Позволь нетактичный вопрос: когда у тебя пошла первая
кровь?
— Б-боги,
Агнес!.. Ох… Это было за несколько месяцев до моего тринадцатого дня рождения.
Как бы я хотела забыть тот день…
— Двенадцать
лет, ясно. Значит, уже более года как ты могла пользоваться магией…
—
«Пользоваться» — громко сказано. Без камня мне едва ли удавалось создать искру
или лёгкое дуновение.
— Без камня?
Твой учитель ещё и камень маны тебе давал? Ребёнку?.. Бездна, не удивительно,
что этого идиота выперли из общины — я бы сама его за такое…
—
Пожалуйста, не говори так о нём. Даже если он совершал что-то абсурдное — он
тем не менее был хорошим человеком, — насупилась я, исчерпав всякое терпение:
уж слишком много людей отозвалось о нём плохо, и меня это неимоверно злило.
Агнес в свою
очередь лениво приподняла веки, одарив меня бесстрастным слепым взором, и тут
же со вздохом прикрыла обратно, продолжив речь как ни в чём не бывало:
— Как бы там
ни было, без камня маны у тебя даже искры бы не вышло — детский разум слишком непоседлив
для требуемой концентрации. Я вижу лишь одно объяснение: «семя» произросло в
тебе задолго до расцвета тела. И предугадывая твой следующий вопрос: да, это
нонсенс. Я бы сказала — вопиющий случай, потрясающий уклад самого мироздания. Я
слышала о подобных экспериментах в застенках исследовательского отдела Академии,
однако успеха они не достигли — детский разум попросту не мог совладать с
протекающей по телу маной и та разрывала их на куски. Но вот ты сейчас сидишь
предо мной, живая и здоровая, каким-то образом усваивающая мана-потоки и не
позволяющая им свободно аккумулироваться в тебе. И твоя физиология развивается
естественным путём, никаких видимых отклонений. Ты… ты самый настоящий
природный феномен.
— …А?
— Тебя не
просто спасли передачей чужой жизненной энергии — подобная практика нередка. Я
уже сталкивалась с пережившими оную людьми, и те никогда не проявляли сверхъестественных
талантов. Ты что-то иное. Твои тело и разум уже с рождения были адаптированы к
воздействию маны. Странно, что в таком случае у меня без труда получилось
наложить ментальный блок, но это можно объяснить психической опустошённостью,
следовательно, и податливостью. А ежели ещё принять во внимание надобность
сдерживания твоего «семени», то есть ограничения его истинного потенциала… Хм,
такие физиологические особенности вне всяких сомнений имеют искусственный
характер.
— Ис…
куственный?
— Ты, ещё
будучи плодом в чреве, подвергалась энергетическому воздействию неизвестной
направленности. Пусть ты и сохранила человеческую физиологию, но твоя
ментальная выносливость и мана-восприимчивость аномально велики. В древних
записях такие искусственные порождения именовались «гомункулами». Правда, те
представляли из себя по большей части дегенератов, способных лишь к тяжёлому
физическому труду… Но, пожалуй, тебя вполне можно счесть идеальным их
представителем, сумевшей подняться на несколько ступень выше. Занятно, что
какому-то отщепенцу удалось провернуть нечто подобное без должного оборудования
и…
«Гом… что?..»
Последнее я
произнесла уже в мыслях — приоткрывшиеся губы застыли, не в силах издать и
звука. Фигура наставницы размылась — взгляд устремился куда-то вдаль, более ни
на чём не концентрируясь и оставляя меня довольствоваться безобразной палитрой
разбрызганных красок. Её речь с каждом ударом сердца отдалялась, становясь
глуше и неразборчивей, и вскоре я могла слышать исключительно себя.
Ту часть
себя, коя взбунтовалась и разразилась истеричным протестом:
«Я вам не
монстр какой-нибудь — я человек! Да, со странностями, но человек, бездна вас
раздери! Кто-то смеет в этом сомневаться?!.»
Но была и
другая, безмолвная и смиренная, кто на удивление легко приняла свою сущность
и вовсю силилась понять, как с этим жить и какую пользу из этого возможно
извлечь.
И обе нещадно
досаждали третьей, кто попросту впала в ступор и безвольно прокручивала в
голове обрывки услышанного ранее, не решаясь ни воспротивиться, ни примириться.
К несчастью, именно третьей достался контроль над телом и разумом, и оба словно
впали в подобие спячки, заняв наиболее удобную позицию и изолировав меня от сущего,
наказав ожидать.
Вот только чего? Внешней опасности? Внутреннего
примирения?.. Или милостивой сторонней указки, что избавит меня от бремени раздумий
и подвигнет к решительным действиям? Потому что моя собственная решимость,
казалось, улетучилась безвозвратно.