Глава 17 — Вечность КалиарайиИгниса. (10)

Том 3. Вечность Калиарайи Игниса.

10.

Наверное, это и подразумевается под выражением [выжжено в глазах].

Не было нужды опускать веки и копаться в воспоминаниях. Незачем мысленно вырисовывать контур образа, он сам приходил мне на ум. Всегда мог вспомнить его без особого труда, как будто это было само собой разумеющимся.

Вероятно, потому что её лицо было буквально выжжено у меня в глазах.

…В тот день я ошибся абсолютно во всём.

Осыпав Илию резкими словами, я наконец пришёл в себя, как если бы меня окатили холодной водой. Затем покинул её, не сумев – да и не пытаясь даже – собрать мысли в кучу.

Просто решил, что лучше дать ей время. Можно сказать, это всё, о чём я мог тогда думать.

Что я, что она были на взводе и не в состоянии для спокойного разговора.

Она также сказала: «Хочу побыть одна», пребывая в оцепенении. Сомнительно, что она вообще услышит меня, если даже заведу с ней разговор.

В конце концов я принял решение уйти и сказал: «Завтра снова приду». Даже не стал слушать ответ.

Полагаю, я был слишком наивен, чтобы понять, к чему это приведёт.

Казалось, будто что-то тянет меня назад, но я выпрыгнул в окно, уйдя тем же путём, каким пришёл.

Во тьме, где было не видать ни луны, ни звёзд, я рассекал по воздуху в облике птицы.

Казалось, будто меня в одиночестве бросили в океан с вздымавшимися чёрными как смоль волнами, и пускай мне было не по себе, вместе с тем я ощутил и то, как успокаивалось моё буйное сердце.

Не знаю, как долго я летал. Но в какой-то момент приметил белый свет, выступивший на поверхности земли. Присмотревшись, я заметил густо распустившиеся маленькие белые цветы. На небольшом холме.

На мгновение мне показалось, будто по земле рассыпали звёздную пыль.

Меня так позабавила подобная мысль, что я горько улыбнулся и спустился к холму, пустив в пляс лепестки.

Я настолько залюбовался почти фантасмагорическим зрелищем, что позабыл даже моргать, как вдруг вспомнил.

Любимый Илией белый цветок.

Я даже не знал его названия, но это был простой, не обделённый очарованием цветок, по какой-то причине притягивавший взор. Чем-то напоминал её саму.

Размышляя об этом, я небрежно сорвал цветы у себя под ногами. Как ни жалко, но стоило мне только представить, каким будет лицо Илии, когда я соберу эти цветы и подарю ей, как мои губы сами собой расплылись в улыбке.

Верно. Возьму эти цветы и завтра утром снова её навещу.

Извинюсь за те ужасные слова, что наговорил ей, и ещё раз выслушаю её историю.

Невозможно раз за разом возвращаться в прошлое, но, может статься, она, ввиду своего шаткого психического равновесия, находилась в плену какого-то заблуждения.

Как бы то ни было, я должен был вновь её выслушать.

С этими мыслями я нарвал полную охапку цветов.

Букет из одних полевых цветов казался каким-то одиноким, поэтому утром, как откроется цветочный магазин, я намеревался купить ещё. Возможно, она всё ещё сердится, но, если искренне поклонюсь и извинюсь, непременно меня простит.

Даже если не простит с первого раза, буду извиняться столько раз, сколько ей будет угодно.

Когда солнце начало свой восход, я отправился в город и купил так много цветов, что едва мог унести.

А вместе с тем побродил по городу.

Пускай было ещё рано, жизнь в городе уже кипела вовсю, и многие магазины открылись для посетителей.

Много же времени утекло с тех пор, как я в человеческом обличье ходил среди такого числа людей, потому сильно занервничал.

Те, мимо кого я проходил, лишь изредка поглядывали на мою чёрную мантию, но ничего особенного не говорили.

Видимо, я неплохо вписывался в толпу.

По крайней мере сегодня я планировал зайти через парадную дверь, а не через окно. Я был преисполнен твёрдой решимости.

Не думал, что потребуется проявить столько энтузиазма ради простого желания с кем-то повидаться. Но поскольку место, что я был намерен посетить, – особняк знатного рода, я не мог позволить себе ослабить бдительность.

Слуги наверняка взглянут на меня с подозрением, ибо мало кто приходил в гости к Илии и обращался к ней по имени, но при мне было её письмо.

– Будет нелишним хоть иногда заходить через парадную дверь, – мне вспомнилось, как она сказала это с кривой улыбкой на губах.

Скрип-скрип, – написав пару строк, Илия пробормотала себе под нос: «Интересно, сможет ли вообще увидеть Ворона кто-то другой …?».

На моё молчание она не обратила никакого внимания, с довольным видом сказала: «Я подпишу своим именем, так что с этим тебе не о чём будет беспокоиться».

Знать в самом деле была существами, придававшими огромное значение процедурам с традициями.

Могу это понять, потому как сам раньше жил в их мире.

Когда посещаешь особняк аристократа, если ни с того ни с сего постучаться в ворота только потому, что там живёт твой знакомый, можно не рассчитывать, что пропустят внутрь. В лучшем случае развернут как подозрительное лицо, а то и вовсе задержат.

Вот почему необходимо было заранее уговориться или, в самом крайнем случае, получить рекомендацию соответствующего человека.

– Просто назовусь её другом со времён учёбы в Академии.

Илия казалась немного счастливой. Хорошо помню её лицо тогда, настолько невинным оно было.

Подготовленное вот так письмо ныне было у меня с собой. Думалось, что, скорее всего, мне никогда не представится шанса воспользоваться им, но.

Лишь сегодня я хотел постучать в дверь её особняка в качестве её [друга].

Хотел показать окружающим. Что у Илии есть союзник.

Что она не одна, что есть человек, которому она может по-настоящему доверять, да и она сама – та, на кого можно положиться.

Не хотел, чтобы она оставалась той, у кого всё отняла её младшая сестра.

И всё же, если даже так мне не удастся спасти Илию.

Возможно, будет лучше уехать из города вместе с ней?

– … Друг… мадам, верно…?

Первым, кто встретил меня по прибытии в особняк, был личный дворецкий Солея. Конечно, мне приходилось видеть его издалека, но настолько близко встретиться лицом к лицу, а тем более беседовать с ним мне довелось впервые. Он был куда моложе, чем я думал.

С нескрываемым подозрением он проверил письмо, которое я ему передал.

И, слегка удивившись, велел мне подождать, а сам исчез в глубине особняка.

Интересно, сколько же времени я простоял в вестибюле, дожидаясь?

– Друг моей старшей сестры, это ведь Вы?

Следом показалась младшая сестра Илии.

Внутренне я недоумевал: почему она здесь? Хоть и подумал так, но тут же вспомнил, о чём мне рассказала Илия.

Верно. У неё был ребёнок от Солея. Должно быть, потому она и не вернулась в свой особняк, но осталась здесь.

Девушка, телосложением бывшая чуть меньше Илии, нежно погладила свой живот, словно желая показать, что её беременность вовсе не глупая ложь.

Вероятно, жест вышел у неё неосознанно, но как-то вынудил меня наморщить нос.

Пускай действие было случайным, но мне стало грустно от мысли, что было бы, увидь его Илия.

– Сомневаетесь во мне? – вырвалось у меня, и девушка смерила меня серьёзным пристальным взглядом. Слышал, она с детства большую часть времени проводила в постели, но на взгляд постороннего была скорее стройнее среднего, никак не худой.

Как по мне, люди, прозябавшие на улицах в нищете, выглядели куда более слабыми и истощёнными.

– Нет. Чуть раньше я ознакомилась с письмом старшей сестры. Это определённо был её почерк.

Она в своей комнате, я проведу Вас, – сказала она, ведя себя так, будто жителем этого особняка.

Перво-наперво, она не являлась ни хозяйкой дома, ни прислугой, так что неуместно ей было приглашать гостя внутрь, отчего я в замешательстве склонил голову вбок.

Хотя сама она даже не заметила, насколько неестественным это было.

Осанка шествовавшей передо мной женщины была настолько величественной, что и не скажешь, будто она находилась в чужом особняке.

– … Эти цветы, они для старшей сестры?

Особняк, возведённый для следующего поколения маркизов, был слишком просторен. Не чета особняку, в котором я некогда жил. Невозможно запомнить, где что находится, просто побывав в нём единожды.

Пока я шёл, окидывая взглядом окрестности, спереди раздался нерешительный голос.

– Да. Недавно…, верно, пожалуй. Мы с ней поругались.

Не знаю, почему я решил сказать правду. Но то, что выплеснулось наружу под влиянием момента, было правдой. У шедшей впереди меня девушки дёрнулись плечи – оставалось только гадать, что она подумала, услышав мои слова.

– … Вот… как, – схожий с шёпотом голос был тихим, слабым и дрожал. – Я никогда не ссорилась с сестрой, ни разу. Она всегда была добра ко мне…

И ты воспользовалась этой добротой, чтобы закрутить роман с мужем своей старшей сестры? – едва не выкрикнул я.

– … Но, уверена, что… сестра просто терпела…

Она всегда была такой, верно, – Сильвия собиралась высказать что-то ещё, но после проглотила свои же слова.

И хоть её лицо было бледным, она, казалось, не стыдилась собственных деяний. Она держалась обеими руками за живот, будто с заботой – быть может, она уже осознавала свою роль как матери.

Вероятно, она не хотела, чтобы её дитя было рождено как результат ошибки.

Но.

Это было слишком эгоистично. И к тому же жестоко.

Пускай Илия всегда старалась быть хорошей старшей сестрой, хорошей женой и хорошим человеком, даже вырвала собственное сердце. Ничего не было вознаграждено. Ничто не шло, как должно было.

Такая жизнь была слишком.

– Несчастной.

…Она так жаждала любви. Так желала быть любимой.

А то, чего хотела больше всего на свете, не могла заполучить никакими усилиями.

– … Вы что-то сейчас сказали?

– …

– ?

Безнадёжно. Так нельзя.

Даже если Илия тому не обрадуется, я возьму её за руку и уведу прочь отсюда.

– … Эм, здесь. Вот комната старшей сестры…

В конце концов я оказался перед дверью, на которой тускло поблёскивал прочный наружный замок.

Едва увидел дверь в её комнату, как по спине у меня побежала дрожь.

Замок на внешней стороне двери устанавливают с целью запереть кого-то в комнате. И целью была владелица этой комнаты, Илия.

Я всегда приходил и уходил через окно, так что совершенно не подозревал о существовании замка.

Если подумать, разве в отцовском доме Илии не было чего-то похожего?

Я лишился дара речи, и взгляд Сильвии тревожно забегал.

– Прошлым вечером…, она казалась страшно расстроенной…

Но замок уже сняли, – добавила она.

На ночь дверь заперли на всякий случай, поскольку не знали, что может произойти, но ближе к рассвету должны были отпереть.

Фактически установленный высоко на двери навесной замок уже не исполнял свою функцию, просто висел.

Сильвия встала перед дверью и осторожно в неё постучалась.

Тук-тук, – тихий стук эхом разнёсся по безмолвному коридору.

– … Старшая сестра? К Вам гость… – сдержанно окликнула она, но ответа не последовало, не услышала?

Вчера мы говорили до поздней ночи, так что, вероятно, она всё ещё спит. Если так, то она наверняка озадачена нежданным сообщением о прибытии гостя. Быть может, она даже переодеться ещё не успела.

Подумав так, я попытался было заговорить с Сильвией, но, похоже, такого рода вещи не волновали её от слова совсем. Не успел я оглянуться, как она уже потянулась к дверной ручке.

Дверь открылась невероятно легко.

Но на мой взгляд дверь распахивалась очень уж медленно.

Стоявшая передо мной Сильвия издала короткий вскрик, и словно в ответ земля затряслась у меня под ногами.

Я опустил взгляд себе под ноги, гадая, что происходит, и понял: выронил букет цветов, что ранее прижимал к груди.

Но простые цветы были неспособны сотрясти землю. Просто я сам покачнулся.

В итоге Сильвия испустила долгий, долгий визг.

Я снова поднял глаза и увидел по ту сторону распахнутой двери Илию.

Она обратила к нам свой застывший взгляд. Прядь длинных волос отбрасывала тень на её белое лицо. Её волосы колыхались, и впервые я увидел, как [парили] пальцы её ног.

– … Нет, не-е-ет, старшая сестра, старшая сестра!!! – я прошёл мимо Сильвии, что сидела на полу и продолжала кричать, и шагнул в комнату.

Чувствовал, как за спиной у меня собирались люди, но беспокоиться о них времени не было.

Я должен был помочь Илии.

Кажется, ей было больно. Белые губы были приоткрыты, она собиралась что-то сказать, но не могла вымолвить ни звука. …Потому как шея… была сдавлена. Наверное, она даже дышать не могла.

Длинная верёвка тянулась от шеи Илии и обвивалась вокруг цепи списавшей с потолка люстры.

Я уже давно думал, что светильник установили слишком уж низко, но кто мог предполагать, кто кто-то вот так этим воспользуется?

Если поскорее её не снять, либо люстра сломается, либо в клочья порвётся петля на шее. А тогда она упадёт на пол и наверняка получит травму.

Поэтому скорее. Скорее, нужно помочь ей.

Я приблизился Илии, словно движимый нетерпением.

Но никто не последовал за мной.

Я обернулся, пытаясь понять, какого чёрта они творят, и увидел, как под ногами сидевшей Сильвии растекалось ярко-красное пятно. Слуги метались вокруг неё, что-то крича.

Позовите доктора. Отправьте посыльного за господином Солеем. Они говорили так много, что я не мог толком всего разобрать.

Казалось, они больше ничего не замечали.

Тем временем Сильвия медленно падала вперёд, держась за живот и бледнея. Может, дело в психическом состоянии, а может по вине боли, но она едва оставалась в сознании.

Слова «… старшая сестра, сестра,» вновь и вновь шёпотом слетали с её губ.

Казалось, она плакала, но даже её голос растворился в окружающем шуме.

Остатки затоптанных слугами белых цветов тщетно порхали в воздухе.

О чём я думал, собирая эти цветы?

Она будет озадачена, но и обрадуется, – с подобными ожиданиями.

А тем временем Илия готовилась повеситься?

– Госпожа Сильвия, молю, будьте осторожны!

Кажется, она окончательно потеряла сознание, и несколько слуг унесли её с места происшествия. Словно вслед за ними скрылись и другие горничные и слуги.

Только мы с Илией и остались.

Её заливало лившимся из большого окна светом утреннего солнца, её стройные руки и ноги отбрасывали в комнату тени.

Неужто никто и не заметил Илию?

Нет, не могли не заметить. …Заметили, но решили отложить.

Сильвия носила под сердцем ребёнка Солея, наследника маркиза. Вполне естественно, что приоритет отдали ей. С точки зрения общественности.

…Но.

– Илия.

Она сказала, что проживает эту жизнь из раза в раз. Сетовала, что концом для неё всегда могло быть лишь несчастье. Этой девушке я сказал. Что же это за Ад такой? Илия ничего не ответила, но.

На самом деле подобный Ад существовал.

Протянув руку, я коснулся паривших в воздухе ног Илии.

Пока раздумывал, как её спустить, – звяк – цепь люстры с грохотом оборвалась. Илия с силой рухнула мне на руки.

Её глаза были широко распахнуты. Казалось, она была чем-то удивлена, а то и вовсе всматривалась, пыталась что-то различить.

Я заглянул ей в глаза и увидел в них отражение собственного лица.

Мрачного лица с мутными глазами.

– Илия. …Здесь уже никого нет. Поэтому… можешь уже… закрыть глаза, всё хорошо, – Больше не нужно ни на что смотреть, – пытался сказать я, но горло сводило судорогой и голос толком не выходил.

Илия, разумеется, не ответила, и пускай глаза определённо были обращены ко мне, на самом деле она ни на что не смотрела.

При взгляде на неё любой бы понял, что она уже испустила дух.

И всё же я не мог оставить надежду на то, что, быть может, она вернётся к жизни. Если продолжу звать её по имени, она в конце моргнёт и рассмеётся.

Незачем было столько раз меня звать, я слышу тебя, – скажет.

Но сколько бы раз я её ни звал, она так и не откликнулась.

Поэтому я решил забрать её, как и планировал изначально. Завернув её стройное нежное тело в простыню, я взвалил её себе на спину и покинул особняк.

Насколько нелепо было то, что никто не окрикнул меня, смело вышедшего через парадную дверь?

Мне встретилось несколько слуг, но все они были заняты, даже не взглянули на меня.

Должно быть, их больше беспокоила упавшая в обморок Сильвия.

Я продолжил идти с Илией на спине, миновал городской район, по которому совсем недавно прогуливался.

В конце концов я вышел в горы и просто продолжил путь.

Она была настолько лёгкой, что с трудом верилось, что на спине у меня сейчас была женщина. Ноги не отяжелели, я совсем не чувствовала усталости.

Солнце садилось, всё вокруг погрузилось во тьму. Замерцали звёзды, нас объяло сияние луны, и в тот момент.

Мне вдруг захотелось плакать.

Но я просто не мог заставить себя расплакаться. От досады я судорожно вздохнул.

– Илия. Гляди, уже почти рассвело.

Сколько ещё мы прошли после этого? Тёмно-синее небо медленно начало белеть.

Я присел у подножия больного дерева, высившегося как владыка горы, и уложил её.

В глазах, бессмысленно взиравших в пустоту, отражался отблеск утреннего солнца. На миг они показались мерцающими, даже живыми.

Я лёг рядом с Илией, сжал её холодную руку, обнял её тело.

Не знаю, почему я так сделал, но.

Быть может, потому что Илии будто бы было холодно.

Но мои лишённые тепла руки никак не могли её согреть.

– Илия, – я сам позвал её по имени, без какой-либо причины. Немного подождал. Казалось, будто я услышал ответ, потому я вновь окликнул её. Вновь повторив эту бессмыслицу, я закрыл ей веки.

В тот момент, как её мягкие ресницы коснулись моих пальцев, капля влаги упала ей на щеку.

Я посмотрел на небо гадая, не дождь ли пошёл, но в нём, как и прежде, не было ни единого облачка.

Так я и понял, что плачу.

Я рассмеялся, отметив, что выгляжу точь-в-точь как человек. И уже не мог остановить слёзы.

Большинство людей хотя бы раз в жизни испытывали страдания столь сильные, что хотелось зажмуриться или даже закричать. Такой опыт, что вынуждает думать: света нигде не прольётся, завтра не наступит.

Тем не менее, завтра наступит, взойдёт солнце.

…До тех пор, пока жив.

– … Илия, скоро… наступит утро…

Я кукла, поэтому на деле и не должен дышать. Не должен был, но… я задыхался.

– Райя. Моя чёрная птица, – в ушах у меня ожил голос Эммы. – Ты принёс мне счастье.

То был голос человека, закончившего жизнь с невероятно мирным лицом.

Я был уверен, что однажды и Илия, которой, казалось, не было даровано ничего кроме страданий, однажды улыбнётся, скажет: «Я была счастлива», как и Эмма, после чего оставит меня позади.

Надеялся, что так и случится.

Кто бы хотел такого конца?

Комната Илии не была заперта. Пускай и собиралась покончить с собой, она даже не заперла свою комнату изнутри, не говоря уже о давно снятом наружном замке.

Иными словами, эту дверь мог открыть кто угодно, когда угодно.

Хоть кто угодно и мог её спасти.

Никто не смог её спасти.

Никто… не стал её спасать.

– Ты принёс мне счастье…

– Ложь…, ты солгала. Эмма…

Что за чушь – утверждать, будто я принёс тебе счастье.

Ведь я птица дурного предзнаменования. Ничто иное, как птица горестей, одни беды и приносящая.

– Ведь она умерла… Илия умерла…

Я хотел, чтобы кто-то проклинал меня. Илия умерла из-за тебя. Пусть приносящая беды птица просто сгинет без следа.

Но небо начало вновь обретать свои краски. И только тёмные звёзды, утратившие свои силу и блеск, были мне зрителями.

Если кто ещё и наблюдал за мной, то, наверное, только Бог.

Бог, с такой лёгкостью отвернувшийся от человека, пылко проживавшего свою жизнь.

Я прожил долгую, долгую жизнь.

Никогда прежде я не ненавидел Бога настолько сильно.

Вот как закончилось наше с ней знакомство.

…Должно было закончиться.

Но на деле это событие, возможно, было только началом.