Глава 0 — Пролог (Remaster)

Шёл сильный дождь. Тучи затмевали сияние луны настолько сильно, что она попросту исчезла с неба. Капли, словно иглы, впивались в соломенные крыши. Дома, сложенные из бревна и глины, тонули в темноте, будто часть земли сама приняла их обратно, укрыв от всего постороннего.

Но в этот час над деревней скользнуло нечто. Способное нарушить спокойствие деревни

Сущность — без формы, без имени, без дыхания — прошла по небу, словно клочок тумана, движимый собственной волей. Не злобное, не доброе — просто иное. Она не издавала звуков.

Она пронеслась над крышами домов, где в потускневших стёклах отражался лунный свет. Таинственная сущность замерла у одного из домов, скромного и старого, с покосившимся крыльцом и полузасыпанной дорожкой из гальки.

Торопливым шагом, она быстро приблизилась к порогу дома. В единственное место, куда не могли добираться капли дождя, она опустила своё послание. Завёрнутого в тёмное, промокшее полотно, ребёнка. Младенец не плакал. Он дышал ровно, словно знал — бояться пока не нужно. Девушка встала на одно колено, аккуратно кладя ребёнка на деревянные доски

Сущность задержалась на мгновение.

Будто смотрела. Будто слушала.

— Всё будет хорошо, тут ты будешь в безопасности, — спокойным голосом произнесла девушка, легонько проводя кончиками пальцев по лицу ребёнка. Встав с колена, девушка постучала в дверь хижины, на последок, наблюдая за милым выражением лица ребёнка. После чего исчезла — как уходит дыхание на морозе, тая в ночном воздухе без следа.

И только слабый, едва слышный писк ребёнка начал доносится из под двери дома, в попытке быть услышанным на фоне не прекращающегося дождя.

Эта история началась в деревушке под названием «Арфорст». В ту самую ночь жизнь младенца изменилась навсегда.

***Арфорст — небольшая деревня, укрывшаяся в низине между холмами королевств Ренноар и Гвент, словно ребёнок, спрятавшийся под пледом. Её дома — приземистые, с покатыми соломенными крышами — стояли вплотную друг к другу, будто грелись в непогоду. Стены — из старого бревна и глины, неровные, местами потрескавшиеся от времени, но всё ещё крепкие. Некоторые дома были украшены резными ставнями, выкрашенными в тусклые цвета — больше для уюта, чем для красоты.

Улицы Арфорста были узкими, вытоптанными годами и дождями. В солнечные дни по ним бродили куры, а в лужах отражались крыши и облака. В ненастье же — дорога превращалась в месиво, и люди, приподнимая подолы и штанины, пробирались по гравию, ворча, но привычно.

На краю деревни стояла кузница — самая громкая часть Арфорста. Там по утрам грохотали молоты, и с рассветом оттуда тянуло жаром и запахом раскалённого металла. Её хозяин, кузнец Олоф, был немногословен, но уважали его все: за силу, за руки, знавшие каждую подкову и клинок, за то, что никогда не просил лишнего.

Неподалёку от него стоял амбар, где по ночам слышалось шуршание мышей и сонное фырканье лошадей. Дети обожали прятаться там среди тюков сена, сооружая себе форты. Иногда старые женщины шептались, что в углу амбара спрятана древняя икона или забытое оружие, но никто не проверял. Это был Арфорст — здесь любили хранить тайны не меньше, чем зерно.

Центральная площадь была крохотной — всего пара лавок, лавочек и колодец, обвязанный верёвкой. Здесь по утрам собирались женщины с корзинами, торговцы с тележками, дети с простыми игрушками. Именно здесь узнавали новости, обсуждали, кто заболел, кто поссорился, кто родил. Всё шло своим чередом, день за днём, год за годом.

Арфорст жил тихо. Без войн. Без громких бед. Люди здесь не искали приключений, они растили хлеб, детей и память.

***

Утро в Арфорсте начиналось медленно, как старая мельница, которая не сразу входит в ход. По тропинкам пробегали первые курицы, а за ними, ворча, шёл старик с корзиной, покашливая и хромая на левую ногу. Его собака лениво шагала рядом, иногда останавливаясь, чтобы понюхать землю.

Я молча наблюдал с окна за просыпающийся деревней, будто ловил ритм деревенской жизни, который никогда не чувствовал ранее. Пробежавшись взглядом, я заприметил идущую мимо моего дома монахиню. В руках которой была корзина с овощами и различными фруктами, девушка прошла так быстро, что я не успел рассмотреть её лица, но моё внимание было привлечено не так ею, а как кошкой сидящей у неё на голове — рыжая, с тёмной полоской по спине. Быстро зайдя за угол дома, я потерял их из виду.

Ветер качнул ставню, и в окно на миг влетел запах дыма и трав. Я глубоко вдохнул и задержал дыхание. Мне казалось — если дышать медленно, мир за окном не изменится, останется таким же тихим и живым.

Я продолжал смотреть в окно, но взгляд мой уже не цеплялся за прохожих и крыши, я не следил за птицами и животными. Я смотрел туда, где деревня заканчивалась и начинались поля, леса. Где горизонт — как тонкая, почти невидимая линия — отделял этот мир от всего остального.

Сегодня мне исполнилось ровно двенадцать лет. Уже в десять я начал помогать Матушке по дому: колол дрова, приносил воду, пас овец, в общем делал всё, чтобы облегчить ей труд. Детство моё проходило максимально продуктивно. Не было и минутки, чтобы задуматься о чём-либо другом кроме как, помогать маме.

Но всё изменилось в один обычный, ничем не примечательный день.

Тот день выдался тёплым. После утреннего дождя земля дышала травами, солнце прорывалось сквозь рваные облака, и воздух наполнился тем особенным ароматом, что бывает только летом — запах мокрой коры, зелени и далёкого дыма. Я собрал сумку через плечо и отправился в лесную опушку — мать попросила принести зверобоя и сушеницы. Я знал, где они растут, и шагал уверенно, с наслаждением чувствуя, как прохладная роса липнет к ногам.

Лес встретил меня тишиной — не мёртвой, глухой, а живой и глубокой, как дыхание в полусне. Всё вокруг будто говорило шёпотом. Где-то щёлкала невидимая сорока, потрескивали сучья под лапами зверя, капала вода с листьев, собравшаяся ещё с утреннего дождя. Солнце, пробиваясь сквозь листву, рисовало на земле пятна света — тёплые, мягкие, словно прикосновения ладоней.

Воздух здесь был другим — влажным, тягучим, с запахом сырой земли, раздавленных трав, древесной коры и чего-то цветущего, горьковатого, почти медового. Иногда порыв ветра приносил аромат свежей хвои и сладковатого мха.

Я шёл по едва заметной тропе, вытаптываемой поколениями. Ветви сосен и дубов склонялись над головой, образуя зелёный свод, и казалось, что лес держит над собой небо, чтобы оно не упало. Каждый шаг сопровождался тихим хрустом — корней, старых листьев, упавших шишек. Иногда где-то шевелилось листва — мышь? заяц? духи леса, как рассказывали старики? Я не особо предавал этому внимания, так как лес был безопасен, по крайней мере если не уходить далеко в глубь.

На мне была простая, но прочная одежда — туника под цвет хмеля, подпоясанная ремешком, тёмные штаны, заляпанные глиной до колен, и старые кожаные сапоги, растянутые от частого ношения. На плечах — лёгкий плащ с капюшоном, пропахший дымом и сушёными травами. Мать сама подшивала его, вкладывая в каждый стежок заботу. Он защищал от росы, от холода, от ветра — и, казалось, от одиночества. Ведь он казался таким родным... Да и что-то тянуло меня к нему.

На поясе висел небольшой нож с деревянной рукоятью — не для боя, а для сбора трав. В руках — сумка, сплетённая из лозы, в которой уже лежали свежие стебли зверобоя, пучки сушеницы и немного душицы. Всё, что нужно было матери. Всё, ради чего я сюда пришёл.

Но возвращался я с чувством, будто нашёл нечто большее. А не очередные травы для мазейЛес не отпускал просто так. Он всегда смотрел мне в спину...

Вернувшись под вечер, я шёл по тропке, усталый, но довольный. Рюкзак был набит свежими травами, и я уже представлял, как матушка расправит их на тканях возле очага, перебирая пальцами, словно читая историю в каждом стебле.

Когда я проходил мимо кузницы, дверь была распахнута, и изнутри доносился звонкий удар по металлу. Воздух дрожал от жара и силы. Кузнец Олоф стоял в полутени, с голым торсом, закатав рукава кожаного передника. Его лицо блестело от пота, волосы прилипли ко лбу, а руки, словно вырезанные из дуба, не знали усталости.

Он заметил меня.

— Эй, Кристофер! — его голос, грубый, но не злой, перекрыл звон наковальни. — Подойди-ка!

Я остановился, немного растерянный, но подошёл ближе, ступая осторожно.

— С травами управился? — он кивнул на мой мешок.

— Да, матушка просила. Завтра будет сушить.

— Хорошо. — Он вытер лоб и посмотрел на меня пристально. — Слушай, я вот всё смотрю: ты не из тех, кто валяется без дела. Руки не из теста, вон как тащишь. А возраст — в самый раз. Не думал о настоящем деле?

— О каком?.. — я замялся, переглянувшись с ним.

— О кузнечном. — Олоф кивнул в сторону наковальни. — Умение, что не подведёт. Мечи, подковы, замки — люди всегда нуждаются в том, что сделано железом. Работа тяжёлая, но надёжная. Не каждому по плечу. А в тебе что-то есть. Упорство, что ли.

Я не знал, что сказать. Мне вдруг стало жарко. Сердце стукнуло как-то не так, будто в груди кто-то поднял молот.

— Я могу попробовать, — выдохнул я, и сам удивился, как уверенно это прозвучало.

— Приходи завтра на рассвете, а дальше — посмотрим. Не обещаю, что будет легко. Но если не сбежишь — выкуем из тебя человека. А пока беги домой, возможно Эльза уже заждалась тебя, не гоже заставлять даму переживать.

И я прислушался к его словам и быстрым шагом пошёл в сторону дома, внутри всё сжималось от радости.Словно до этого я просто жил, а теперь — началась настоящая жизнь.

К вечеру я вернулся домой, уставший, но довольный. Пах травами, землёй и дымом — лес оставил на мне все свои ароматы, словно на прощание обнял. Дверь тихо скрипнула, когда я толкнул её плечом, и в нос сразу ударил знакомый запах: внутри пахло хлебом, луком, травами и чем-то мясным. Очаг пылал ровным, тёплым светом, потрескивая сухими веточками.

Матушка стояла у очага, с закатанными рукавами и плетёными косами рыжего цвета. Ей очень сильно шла такая причёска, особенно когда перекидывала их через плечо. На её лице — тень усталости, но в глазах — мягкий свет. Она обернулась, услышав мои шаги, и улыбнулась так, как только мать может улыбаться сыну, вернувшемуся с дороги.

— Устал? — спросила она, принимая из моих рук сумку с травами.

— Немного. Но всё нашёл. Зверобой — самый свежий. А сушеницу — у родника.

— Хороший мальчик, — сказала она просто, но в этих словах было всё.

Мы ужинали вдвоём. Я жадно ел, не потому что был голоден — хотя был, — а потому что дома всё всегда казалось вкуснее. Даже простой хлеб с солью здесь имел другой вкус, тёплый, родной. А тушёное мясо с картошкой были на вкус просто великолепны — словно сами боги благотворили эту еду и преподнесли её нам, простым смертным. Мать улыбалась краешком губ, наблюдая, как я еле сдерживаюсь, чтобы не обжечься. Всё это дело я попутно запивал травяным чаем из глиняной кружки.

Мы ели молча, но это было то молчание, в котором нет неловкости — только спокойствие. Я смотрел, как тени от огня пляшут по стенам, и чувствовал: здесь всё так, как и должно быть. Здесь — мой дом.

— Завтра, наверное, схожу к Олофу, — сказал я между глотками. — Он предложил показать мне кузню… научить немного. — я решил разбавить тишину, так как соскучился по её голосу.

— Знаю. Он заходил, пока ты был в лесу, — её голос был мягким, но внимательным. — Думаю, это будет тебе на пользу.

Я кивнул и улыбнулся — как будто получил благословение на что-то важное.

Матушка, с момента как я себя помню, постоянно была одна, она была настолько красива, что множество парней хотело добиться её внимания, но она на перекос всем отказывала. Но вот с Олофом всё было по-другому... Интересно, почему так?

Когда миски опустели, мать убрала посуду, а я потягиваясь, зевнув, покачиваясь на стуле, словно весь день носил на плечах мешок с камнями. Она коснулась моей головы, нежно обнимая со спины и приглаживая мои волосы — как в детстве, когда я не мог заснуть без сказки. Мы разложили травы у очага, перебрали пучки. Мать рассказывала о каждой — что лечит, от чего беречься. Я слушал, но мысли уже плыли — день был долгим, и глаза закрывались уже сами по себе.

— Иди, Крис. Ложись. Завтра день будет тяжёлый, тебе надо отдохнуть.

— Хорошо, мам, — ответил я, и в голосе моём всё ещё звучало детство.

Я лёг на своё место — на узкую кровать у стены, укрывшись шерстяным пледом. Из маленького окна виднелись звёзды. Лес за околицей был тёмной полосой, а за ним начинался другой мир — мир, который звал, но пока ждал. И где-то глубоко внутри уже теплело новое чувство. Ожидание.

Скоро всё изменится.Но пока — была ночь. И я спал.

***

Я проснулся раньше обычного. Ещё до того, как петухи разнесли свой голос по округе, до первого дыма из труб, до первых шагов по гравию за окном.

Дом был тих. Только ровное дыхание матери напоминало, что я не один. Солнечные лучи ещё не пробились сквозь ставни, но утро уже чувствовалось — в прохладе воздуха, в запахе влажной земли, в лёгком покалывании в пальцах, как перед чем-то важным.

Я оделся не торопясь: натянул штаны, рубаху, запахнул заштопанный плащ, накинул поверх старый кожаный пояс, который мне отдали как «на вырост». Всё сидело чуть не по росту, но я гордо натягивал всё, будто шёл не к Олофу, а к самому королю.

Мать проснулась, пока я завязывал ботинки.

— Ты уже?.. — её голос был сонный, но добрый. Она повернулась на бок, рассматривая меня с ног до головы, потихоньку потирая глаза

— К Олофу. Он сказал вчера, чтобы я рано утром пришёл.

— Тогда не заставляй его ждать, — она слегка кивнула. — Завтрак на столе. Возьми с собой лепёшку и яблоко.

Я подошёл, обнял её — коротко, но с душой. Она не задавала лишних вопросов. Просто смотрела вслед, как всегда. С гордостью и тревогой, переплетёнными в материнском молчании.

На улице пахло свежестью. Небо было прозрачным, словно умытым, а трава хрустела от росы под ногами. Деревня только начинала просыпаться: в одном доме открылись ставни, в другом кто-то вытряхивал одеяло, издалека доносилось блеяние овцы.

Кузница стояла неподвижной и тёмной, как большая звериная пасть, ещё не зевнувшая на день. Но стоило мне подойти ближе, как в глубине скрипнула дверь, и из проёма вышел Олоф.

Он был в той же серой потрёпанной рубахе, поверх которой был надет кожаный передник коричневого цвета. В левой руке он держал основу для меча, а в правой — больших размерах кувалду и сосредоточенным взглядом посмотрел на меня, прищуриваясь от лучей восходящего солнца.

— Пришёл, значит. Хорошо. Не проспал — это уже что-то.

— Я готов, — выдохнул я.

Олоф молча развернулся и вошёл обратно в кузницу.И я шагнул следом.

Запах угля, горьковатый, тяжёлый, сразу ударил в лицо. Воздух был тёплым, как дыхание живого зверя, и я вдруг понял: в этом месте нет места случайным людям. Здесь всё выковывается — не только железо, но и человек.

Кузнец подошёл к старому пыльному сундуку. Над сундуком находилась небольшая деревянная полочка, на которой лежала замусоленная тряпка. Олоф взял её в руки и не спеша принялся протирать сундук. Закончив своё дело, он открыл его и выдал мне кузнечную униформу.

— Должна подойти. — спокойным голосом молвил Олоф, протягивая её мне в руки.

Время пошло иначе, когда я начал учиться у Олофа. Сначала дни были похожи на день сурка — шум наковальни, жар горна, чёрные отпечатки угля на руках и лице. Но чем дальше, тем больше я чувствовал: из этих одинаковых дней выкладывается что-то большее. Как цепь из звеньев. Как путь из шагов.

С утра я приходил в кузницу — раньше, чем петух успевал прокричать вторично. Олоф ждал меня уже внутри: точил, поднимал меха, чистил уголь или осматривал заготовки. Первые дни я лишь раздувал меха, подметал пол и чистил инструменты. Потом мне доверили держать металл. Потом — ударить молотом. Впервые. Сердце тогда застучало, как по медной чаше.

С каждым днём я понимал: металл не любит слабости, но уважает терпение.

Ближе к полудню я возвращался домой — вымотанный, пропитанный гарью, но довольный. Матушка встречала меня у крыльца с тёплой лепёшкой или миской похлёбки. Мы садились вместе у огня, и она перебирала мои руки, проверяя, не ожёгся ли я, не натёр ли ладони.

— Не забывай, — говорила она, укладывая мне в ладонь пучок ромашки или подорожника. — Огонь как может лечить, так и ранить. Всё зависит от того, как с ним обращаться.

Во второй половине дня, после короткого отдыха, мы с ней шли к травам. Она показывала мне, где растёт мята, как отличить чистотел от ластовня, как в дождь собирать корень валерианы, чтобы он не потерял силу. Мы проводили часы, бродя по окрестностям с корзиной и ножом. Она учила меня слушать — не только звуки леса, но и дыхание земли.

— Вот смотри, — мать склонялась к кусту. — Если на листе блестит роса, но рядом трава сухая — рядом источник. Земля говорит. Нужно только уметь её слышать.

Так прошли недели, потом месяцы. Я становился крепче. Не только телом, но и внутри — будто и вправду выкован. У меня было два мира: один — звонкий, огненный, тяжёлый как молот. Второй — зелёный, пахнущий тмином и сушёными корнями, мягкий, но живой. И в обоих я чувствовал себя на месте.

Прошло ещё два месяца. Деревья сбросили листву, дороги покрылись тонким инеем, в воздухе стоял пряный запах дыма и первых морозов. Угли в кузнице теперь горели дольше, и работа стала тише — осенью больше чинили, чем ковали.

Но именно в это время я понял: мои руки больше не дрожат от усталости. Я чувствовал вес молота, предугадывал, как поведёт себя металл, когда он начинает "петь". Я мог выковать подкову, гвоздь, простое острие — и всё это уже выглядело не жалко, а достойно.

Олоф смотрел, молчал, кивал. Он не был тем, кто разбрасывается похвалами. Но однажды вечером, когда я затушил горн и приготовился уходить, он жестом остановил меня.

— Подожди, Кристофер. У меня для тебя кое-что есть.

Он прошёл вглубь кузни, за перегородку, где редко держал что-то для посторонних глаз. Я слышал, как он распахнул сундук, как загремели цепочки, звякнули пряжки, скрипнуло дерево.

Когда он вернулся, в руках у него был меч. Не длинный — короче обычного клинка, но и не кинжал. Пропорции были выверены идеально: легкий, но надёжный, с широкой гардой и ровным, едва изогнутым лезвием. Рукоять — обтянута тёмной кожей, с витой серебряной проволокой, а на клинке, ближе к основанию, сияла гравировка:

"Живу ради истины".

Я стоял, не зная, что сказать. Это было больше, чем подарок. Это было признание.

Олоф протянул меч, держа его на обеих ладонях — как хлеб, как огонь, как доверие.

— Ты заработал это. Не просто работой — терпением, характером, вниманием. Я редко делаю такие вещи, и уж точно не раздаю их. Этот клинок не для показухи. Он — как ты. Простой, честный, прямой.

Я осторожно принял оружие, чувствуя, как холод металла отдаёт теплом в ладонях. Гравировка сразу бросалась в глаза — буквы, выведенные точно, чуть углублённые, будто врезались не только в металл, но и в судьбу.

— А... значение? — выдавил я, не отводя взгляда от клинка.

Олоф пожал плечами — сурово, по-своему просто:

— Истина — не всегда справедливость. И не всегда добро. Но она — то, что остаётся, когда исчезает всё лишнее. Жить ради истины — значит, не предавать самого себя. Не ради славы, не ради выгоды, не ради страха. Только ради неё. Понял?

Я кивнул.

Я действительно понял.

Зима подходила к своему пику. Снег уже лёг по краям дороги, в тени деревьев, но земля ещё не промёрзла. Ветра стали резче, небо — тусклым, будто всё вокруг затаило дыхание в ожидании.

И вместе с холодом по деревне поползли слухи. Сначала — шёпотом у колодца, потом — на рынке, в таверне, а вскоре — и у самого крыльца кузницы.

— Говорят, в Стигерн разбойники напали на обоз, — как-то буркнул торговец, подковывая свою клячу. — Не просто жгли и грабили, а резали всех. Даже ребёнка не пощадили.

— В Хольдберге лошадей угнали. Днём. Прямо из загонов, — добавил кто-то из местных. — Лес больше не такой уж безопасный.

Сначала Олоф не комментировал. Он слушал, как всегда, молча. Но на следующий вечер, когда я пришёл в кузницу, он не дал мне молот. Вместо этого — взял мой короткий меч, который я оставил вчера для точки и бросил его мне в руки. Я едва поймал его, чуть не уронив на пол.

— Хватит ковать — время учиться защищать себя, — сказал он. — Оружие, что не умеешь применять, — не оружие. Просто красивая железка.

Мы вышли за деревню, на опушку. Снег здесь был плотным, смятым следами зайцев и лис. Олоф поставил деревянный манекен, воткнул в землю старый посох и принёс тренировочный щит.

— Для начала — стойка. Потом — как держать клинок. А затем — как не вывернуть себе плечо при первом же ударе.

Он учил быстро, жёстко, без лишней мягкости. Каждый раз, когда я ошибался, он не ругал, но заставлял повторять заново. Удары отдавались гулом в запястьях, пальцы немели, спина ломилась от непривычной работы.

— Ты не рыцарь, Кристофер. Не думай о позе. Думай, чтобы выжить, — говорил он. — Один неверный шаг — и тебя больше нет. Разбойник не даст тебе второй шанс. Понял?

Я кивал. Уставал до головной боли. Иногда приходил домой и засыпал, не успев снять сапоги. Но внутри — что-то крепло. Оживало.Страх перед клинком сменился уважением. Усталость — упорством.

Параллельно начались и вылазки в лес. Сначала просто — Олоф показывал следы, ловушки, учил слушать. Потом — дал мне лук. Простенький, с мягкой тетивой.

— Охота — не убийство. Это диалог. Ты должен понять зверя. Почувствовать его шаги. Иначе промахнёшься. А он уйдёт — или вернётся, но уже не как дичь, а как хищник.

Мы выходили на охоту вдвоём. Я нёс рюкзак с запасом, он — старый охотничий нож и колчан. Иногда мы возвращались ни с чем. Иногда — с добычей. Но каждый выход давал больше, чем просто мясо.

Я начал видеть. Замечать изгибы травы, срезанную лапу, затоптанную землю. Слышать, где хруст от ветки, а где — от лап зверя. Лес уже не был просто местом. Он стал картой. Испытанием.

А однажды вечером, когда мы складывали мясо в сумку, Олоф сказал почти негромко:

— В следующий раз пойдёшь один.

Я вскинул взгляд, а он только добавил:

— Пора. Ты не мальчишка. Ты теперь человек с мечом.

***

Зима умирала медленно. Не с криком, не с бурей, а шаг за шагом, как старик, уходящий в туман. Снег ещё лежал местами — в низинах, в тени валунов и у корней деревьев, но его подтаявший хруст уже не пугал зверя. Воздух пах капелью и влажной землёй. Где-то просыпались ручьи, пробивались первые ростки — тонкие, как иглы, но упрямые. Лес начинал дышать иначе.

Кристофер шёл медленно, ступая точно, как его учил Олоф: пятка — носок, пятка — носок. Под ногами пружинила земля, местами скользкая, местами рыхлая. На спине — лук, в руке — стрелы. Он двигался без звука, слушая: птицы, потревоженные каплями с ветвей, уже начали перекликаться. А значит — заяц не далеко. Птицы редко поют, когда рядом хищник.

С ветки сорвалась капля и упала прямо на его капюшон. Кристофер не шелохнулся. Он стоял в тени между берёзой и молодой елью, прижавшись к стволу, наблюдая.

Следы он заметил ещё у оврага: лёгкие отпечатки — задние лапы далеко впереди передних, вытянутые в прыжке. Свежие. Заяц, скорее всего, недавно пробежал здесь, может, полчаса назад. Снег вокруг отполирован ветром, но в ямках осталась влага — значит, следы совсем свежие.

Я двинулся дальше, присев, как учил Олоф. Ни слова. Ни мысли даже — только дыхание. Только движение взгляда, перетекающего с куста на тень, с тени — на холмик, с холмика — на просвет.

И вот он — заяц.

Сидел неподалёку, в ложбинке между двумя корнями, затаившись. Серый мех сливался с почвой, только уши дрогнули на миг — как перо на ветру. Он был спокоен, но чуток. И Кристофер знал: даже малейший щелчок тетивы — и всё пропало.

Я опустился на колено. Медленно снимая лук с плеча и готовя стрелы.Я прислушался. Сердце стучало, но не гремело. Я научился дышать — через нос, спокойно, размеренно. Как огонь в кузне: ровно, глубоко, не спеша.

Я натянул лук, и пальцы замерли. Всё стихло. Даже птицы вдруг замолчали, будто лес решил затаить дыхание вместе со мной.

Выстрел.

Тетива взвизгнула едва слышно. Стрела пошла по дуге, точно, мягко — и ударила. Не со звоном, не с кровью, не с криком. Просто — удар. Как хруст тонкой ветки.

Заяц дрогнул, вздрогнул — и застыл.

Я подождал. Не на кинулся сразу на добычу, а подошёл через минуту заходя сбоку — как учил наставник. Тело было лёгким, ещё тёплым. Он присел рядом. Положил ладонь на мягкий мех.

— Спасибо, — прошептал я.

Я всегда говорил это. И не для зверя, а скорее для Олофа, что научил охотиться и искать себе пропитание.

После очередной удачной охоты я возвращался домой, петляя по узким улочкам деревни, где камни под ногами уже начали покрываться тонкой вечерней тенью. Над крышами домов небо розовело — день клонится к закату, и в окнах мелькают первые отблески огней. Я шёл неторопливо, чувствуя приятную тяжесть за спиной — добыча была не бог весть какая, но достаточная, чтобы накормить нас с матерью на пару дней.

Возле трактира стоял привычный полумрак: вывеска тихо покачивалась на ветру, из окон неслись смех, гудение голосов и аромат поджаренного хлеба с луком. Я уже собирался пройти мимо, как за зданием, со стороны заднего двора, донёсся грохот бутылки и раскатистый хохот. Затем — грубые, пьяные голоса, спорящие и перекрикивающие друг друга.

Я замедлил шаг.— Интересно, о чём они говорят? — мелькнуло в голове. Любопытство взяло верх.

Я свернул в проулок, тихо ступая по гравию. За таверной, у поваленного забора, сидели трое мужчин с грубыми, обветренными лицами, в расстёгнутых рубахах. По бурым разводам на ткани и измазанным ботинкам сразу было видно — шахтёры. Местные. Они целыми днями вгрызались в недра земли, добывая металл и камень для нашей кузницы, для оружия, инструментов, да и просто ради выживания деревни.

— …Я ж тебе говорю, он опять вышел к реке! — громко возмущался один, у которого рука была перевязана тряпкой, а голос хрипел, как испорченная меха. — Следы здоровенные. Всё вытоптано, будто волокли хворостину. А вокруг — тишина. Ни зайца, ни птицы. Лес будто вымер.

— Это всё байки, — отмахнулся второй, подливая себе в кружку. — Просто весна. Зверь мигрирует, и всё. Хватит уже этого "страшного кабана". Вот только я — кабана в рост человека ещё не встречал…

Третий только молча пил, но слушал внимательно. Он был старше остальных, с глубокими складками под глазами и взглядом человека, что видел смерть. Он не говорил, но по его лицу я понял: не всё выдумки.

Я уже собирался повернуть обратно — обычные пьяные россказни после тяжёлой смены. Так всегда.Но когда прозвучало слово «Лес», я невольно остановился. Лес — это моя территория. Место, где я чувствовал себя уверенно. И теперь кто-то говорил, что в нём стало опасно.

Я задержался, прислонившись к деревянному забору, стараясь дышать тише. Их слова всё больше походили не на пьяный бред, а на тревожные пересказы встреч, следов, испуганных собак, исчезающих ловушек…

— Он не просто гонит зверя, — выдохнул первый. — Он их режет. Мы нашли тушу косули. Не съедена, не утащена. Просто выпотрошена. Ради чего — не ясно. Зверь так не делает. Человек — может. Но кто такой дурак, чтобы с кабаньими копытами бегать?

Я поднял голову и взглянул на вечернее небо. Солнце уже касалось горизонта, крася облака в багряно-золотой. Время шло, и мне нужно было возвращаться домой.

«Пожалуй, хватит на сегодня слухов…» — подумал я. — «Матушка ждёт. Мясо остынет».

И я развернулся, шагнув обратно в сторону дома, но внутри у меня уже сверлило странное, липкое беспокойство.Они называли это диким кабаном. Но в голосах был страх, который не прячется за грубым смехом. Это был страх тех, кто чувствует: что-то не так.И, возможно, скоро это «что-то» придёт и к нам.

Придя домой, Матушки всё ещё не было.

— Ох... Снова ушла за травами и ничего не сказала. — вздыхая произнёс я, прикрывая лицо своей рукой.

Вот мне уже тринадцать, и недавно я узнал, что матушка осталась единственным Лекарем на ближайшие пять деревень, и теперь ей приходилось всё чаще уходить за травами в лес и намного больше времени проводить с людьми, чтобы излечивать их от хвори.

Недолго думая я решил взяться за готовку ужина.

«Я должен стать сильнее, чтобы защитить Матушку и не позволить всяким кабанам да; разбойникам разгуливать по лесу», — в своих мыслях я желал стать сильнее. Не только физически, но и умственно. Ведь будь ты дураком — многого не достигнешь.

Я быстро расправился с вещами — снял плащ, аккуратно повесил лук на гвоздь у двери, положил добычу на деревянный стол, что скрипел от старости и долгих лет службы.

Кухня была простой, но тёплой. В центре — большой очаг с каменным поддоном, над которым висел железный крюк для котла. Стены обвивали полки с глиняной посудой, высушенными травами и старыми банками с заготовками. В углу лежала кучка дров, слегка подсохших и готовых к разжиганию.

Я собрал нужные дрова, чуть побольше, чтобы огонь горел дольше. Разложил несколько тонких щепок и сучков, и зажёг спичку. Яркий пламень вспыхнул, согревая комнату мягким светом и легким треском.

Пока огонь разгорается, я начал доставать из кладовой припасы — корнеплоды, лук, немного соли, сушёные травы, что мать привезла в последний раз. Добыча — нежное мясо зайца — ждала своего часа, и я осторожно очистил его от остатков шерсти и грязи, стараясь не повредить ценные куски.

Каждое движение было неспешным, но уверенным. Я знал, что даже простой ужин — это дело серьёзное. Мать всегда говорила, что приготовленная с заботой еда не только насыщает тело, но и лечит душу.

«Не знаю почему, но в голове вспыхнули воспоминания. В один из дней работы в кузне к нам приходил староста деревни. Он был единственным человеком, которому было около ста двадцати лет. Почему единственный? В Арфорсте люди еле до восьмидесяти доживали, а то сто двадцать. Но не в этом суть, в очередной раз, когда он делал заказ в кузне, староста обмолвился парами фраз со мной, и у нас завязался диалог, в ходе которого он рассказал старую легенду. Что некогда по этой земле ходили Ангелы и Демоны... »

«Они убивали всех без разбора, для них человеческая жизнь была словно игрушкой. Но почему они исчезли и кто их остановил — об этом история умалчивает. Только страшные легенды и забытые песни остаются, словно эхо тех дней, когда тьма пыталась поглотить свет».

Я сжал в руке нож, пальцы непроизвольно сжались крепче, и холод прошёл по спине. В груди заиграла тревога — не та, что держит меня в страхе, а та, что подталкивает стать сильнее. Быть готовым, чтобы защитить тех, кто дорог.

«Что, если всё это вернётся? Что если тени прошлого вновь наступят?»

Я поднял взгляд к окну. Ночь сгущалась, и звёзды мерцали холодным светом, будто наблюдая за мной из далёких миров. Их блеск казался одновременно далёким и близким — как напоминание, что не всё подвластно человеку.

«Я не позволю, чтобы история повторилась. Ни для себя, ни для Матушки, ни для этой деревни. Если это всё-таки правда, я должен приложить все усилия, чтобы стать сильнее. Будь то обычный разбойник или сам бог».

С этими мыслями я глубоко вдохнул, сжал нож ещё крепче и почувствовал, как внутри меня что-то меняется. Страх медленно уступал место решимости, а дрожь в руке стала знаком силы, которую нужно развить.

Я начал готовить себе сам, чтобы добавлять в еду то, что мне необходимо. Белок и кальций для упругих мышц и крепких костей. А ещё витамины и минералы для роста тканей. Мясо кролика, которого я подстрелил на охоте, — идеально для этого подходит. Ведь в нём много белка и мало жира. Правда, запах не приятный.

«До сих пор привыкнуть не могу», — скривив лицо, я размахивал рукой, развеивая противный запах.

«Чтобы его отбить, добавляю: зелень, сушёные грибы, морковь и картофель. А потом тушу мясо с травами в сыроварне. Добавляем соус из козьего молока в сковороду. И вуаля. Кремовое кроличье рагу готово».

«Это блюдо даст мне все питательные вещества для роста», — вдохновляясь своими умениями, я рассматривал свежеприготовленное блюдо.

— Кристофер, я вернулась, скучал без меня? — крикнула стоя на пороге матушка, закрывая за собой дверь.

Я так увлёкся готовкой, что даже не услышал как, матушка зашла домой.

— Нет, что ты, пока тебя не было, я приготовил нам ужин, — я резко рванул к ней, обнимая её что есть силы.

— Ох, Крис, ты и так делаешь всю работу. Мог бы и приготовление ужина оставить на меня, — медленно выдыхая воздух сказала мне Матушка, рассматривая приготовленную мною стряпню, остывавшую на столе.

— Это пустяки, иди руки мой и присаживайся к столу, а то остынет. — громко произнёс я, отходя от Матушки, для того чтобы размешать ложкой свежеприготовленное рагу.

После вкусного ужина я направился к себе в комнату и лёг в уютную кровать, укутывая себя под мягким одеялом.

«Интересно... Каковы эти демоны на вид? Увижу ли я когда-нибудь их?», — эти мысли не давали мне покоя. «Ладно... Это сейчас не важно, пока со мной Матушка, мне без разницы что будет», — сжимая руку в кулак, Я держал его напротив своего лица, постепенно засыпая.