Глава 5 — Смотрители Пустоты

— Ну так вот, — начала она, чуть запинаясь от возбуждения, — после того случая со «Звёздной Могилой» я решила… не останавливаться. Раньше я просто подгоняла характеры под клиента, как платье шьют по фигуре. А теперь… теперь я начала специально ломать шаблоны. Но, конечно, я продолжила выполнять заказы, чтобы не было лишних проблем.

Она достала из воздуха тонкий свиток. Не книгу, а именно свиток, как в старых армянских рукописях, только вместо пергамента там переливался цифровой свет. Развернула.

— Смотри. Первый эксперимент после тебя: взяла Вильяма Александрова. Он всегда хотел быть избранным воином света, Нептун должен был даровать ему трезубец и всё такое. Я изменила текст так, чтобы Нептун в последний момент просто… отказался. Сказал: «Ты недостоин, пошел прочь». И знаешь что? Вильям не сломался. Он не заплакал, не пошёл просить другого бога. Он просто ушел в другую книгу, чтобы стать достойным и вернуться к Нептуну. Поразительно!

Вижу в этом зависимость: вместо того чтобы отпустить, он цепляется за персонажа и готов на любые ухищрения ради того, чтобы соответствовать. Хотя, с другой стороны, это выглядит нормально — холодно и прагматично. Вообще, кто я такой, чтобы осуждать кого-то?

— А потом я пошла дальше, — продолжила Евгения. — Сшила двух персонажей, которые никогда не должны были уживаться. Один — классический рыцарь чести из старой европейской саги, второй — яндере-убийца из современной манги. Заставила их слиться. Думала, получится хаос. А получилось… нечто третье. Существо, которое одновременно рыдает от любви и режет всех, кто приближается, но при этом защищает их же от худшего. Оно назвало себя «Скорбящий Клинок». От чего он их защищал? Я сама не поняла, если честно.

Евгения замолчала, глядя на меня выжидающе. Как будто ждала, что я сейчас взорвусь от восторга или ужаса.

— Интересно, — сказал я.

Её лицо мгновенно потухло. Глаза расширились, потом сузились. «Ему что, совсем не интересно? Я рассказываю такую историю, а он так холодно реагирует?»

— …Интересно? — переспросила она тихо. — Вот так просто… «интересно»? Тебе что, всё равно?

Я пожал плечами, пытаясь подобрать слова, чтобы её не обидеть. — Ну… — Господи, это просто интересно, почему я должен за это еще и оправдываться? — Просто нет слов, чтобы выразить…

Всё же подростковая личность у неё осталась. Я плохо помнил себя в шестнадцать, но в том далеком 2016-м я думал лишь о том, как не сойти с ума в чужом, но таком родном обществе. В итоге я стал затворником.

Она посмотрела на меня то ли скептически, то ли понимающе. — Ну, хорошо. Просто я не понимаю, когда люди холодны со мной, а когда нет.

Господи, я что, буду под тебя адаптироваться? Я всё понимаю, конечно, но даже не знаю, что на это сказать.

— Значит, твоя суть осталась прежней. Но я смотрю, ты менее глупая для своего возраста. Скорее всего, это связано с тем, что биологии больше нет, и кора головного мозга — или что там у вас — просто исчезла.

Она долго молчала, кажется, не совсем поняв мои слова. Потом кивнула, будто что-то для себя решила. — Ладно, пойдем дальше. Хочу почитать книгу, которую я открыла для себя после знакомства с тобой.

Я приподнял бровь:

— Например?

Она не успела ответить. Пространство исказилось, лепестки сакуры застыли в воздухе, и из открывшейся щели вышел Нобу Танака в своей неизменной королевской мантии. Интересно, что он тут забыл?

— Что за… — Евгения нахмурилась, прижимая свиток к груди.

Танака помахал и с неуверенным, почти отчаянным лицом подошел ко мне.

— Амбарцумян! — он чуть не сбил меня с ног. — Они не слушают! Ты понимаешь?!

В голове было пусто.

— Кто не слушает?

И вдруг я вспомнил: те самые плоские персонажи-функции Танаки. Речь явно о них. Нобу приставил руку к подбородку, подбирая слова. — Амилия, Райкун, Шинкон… Все они. Сюжет стоит. По логике системы сейчас должно быть нападение на замок, но рыцари сложили мечи и обсуждают, есть ли у них воля, если их характеристики прописал я. Они не хотят ничего делать!

Что за бред? Почему он обратился с этим ко мне? Я что, всеведущий писатель? И разве он не сидел в мире без сюжета?

— Это... это непослушание делает их живыми, Амбарцумян? Или я просто бездарь, который не может удержать в узде даже выдуманных девок?

Видимо, статичный мир Танаки сделал из них не овощей, как он сам, а людей с душой. Но как я пойму, есть ли у них «душа», если над этим вопросом может размышлять даже ИИ? Может, души вовсе не существует, и мы все после конца биологии стали просто болванчиками? Я не знал, что ответить, поэтому сказал первое, что пришло в голову, лишь бы он отстал:

— Скорее всего, ты просто плохо прописал им мотивацию, — отрезал я, но договорить не успел.

Воздух стал густым и тяжелым. Из пустоты вышли они — Смотрители Пустоты. Тени тех, кто когда-то был совестью человечества, а теперь стал цепными псами Бесов. Впереди шел высокий человек с глубоко запавшими глазами и бородой, тронутой вечной скорбью. Фёдор Михайлович.

— Посмотрите на этот хаос, — раздался голос другого Смотрителя.

— Вы нарушили статику. Вы внесли конфликт в миры, созданные для вечного покоя.

Евгения сделала шаг вперед, её облик на мгновение дрогнул, обнажая черты испуганного подростка.

— Мы просто проверяли границы! — выкрикнула она. — Разве разум не должен созидать?

— Разум должен быть в рамках, иначе он станет безумием, — холодно ответил Смотритель. — Мы требуем, чтобы всё вернулось к общепринятым нормам. Герои должны геройствовать, падшие — оставаться в своих мирах, а авторы — соблюдать жанр.

Я усмехнулся, чувствуя привычное раздражение.

— Как же так? — я посмотрел прямо в глаза Достоевскому. — Вы хотите, чтобы всё двигалось по вашим «нормам»? Чтобы болваны снова обнимали своих вокалоидов и не задавали вопросов о пустоте внутри? Чтобы Танака писал свой SSS-ранговый мусор до скончания веков?

Смотрители зашипели, но Достоевский вдруг поднял руку, призывая их к тишине. Как я позже узнал, он был одним из тайных поклонников Жени.

— Я доволен тем, как он прописал этот ужас, — тихо, почти интимно произнес Фёдор Михайлович. — В этом надрыве, в этой невозможности счастья... я вижу проблеск истины, которую сам когда-то искал в переулках Петербурга.

— Фёдор! О чем вы?! — возмутились остальные Смотрители. — Это же чистый деструктив!

Достоевский криво улыбнулся, и в этой улыбке было столько же льда, сколько в моем взгляде. — Я понимаю его, — он кивнул в мою сторону. — А они... они все глупцы. Ищут гармонии там, где должна быть лишь бесконечная борьба духа с текстом.

Он повернулся к коллегам:

— Пусть пишут. Посмотрим, чей ад окажется более убедительным.

— Но если они вмешаются в наши тексты, наказание будет неминуемым!

Ах, конечно. Человек всегда останется человеком. Даже когда биология исчезла, некоторые уроды продолжают искать иерархию. Танака сделал вид, что он тут ни при чем, хотя он действительно был ни при чем.

Пространство вернулось в привычное русло. Воздух снова стал «романтическим», Смотрители исчезли в пустоте, но почему-то остался один Достоевский. Он сделал шаг в нашу сторону — мрачный и глубокий, будто высеченный из страниц собственных книг.

— Устрой хаос этим писателям пустоты, — раздался его голос прямо у меня в черепе, минуя слух. — Выверни наизнанку их дешевые формы, вскрой нарыв этой приторной реальности. Я хочу посмотреть на это. Покажите мне, как трещит этот мир, когда в него вливают настоящую кровь вместо типографской краски.

Евгения первая нарушила оцепенение. Её глаза расширились, а цифровой свиток в руках мелко задрожал.

— Конечно! — выдохнула она. — Мы перепишем всё, Фёдор Михайлович!

Танака, напротив, выглядел так, будто его сейчас стошнит. Он переводил взгляд с великого классика на свои руки, облаченные в нелепый королевский шелк. — Мне что, делать нечего? — пробормотал он, нервно поправляя мантию. — У меня NPC в глубочайшей депрессии, мир лагает, текстуры сыплются, а вы предлагаете еще больше костров разжечь? Я не хочу в это вмешиваться.

Я молча достал сигарету. Привычка, лишенная биологического смысла, но дающая иллюзию контроля. Я будто здесь самый главный. Смешно — ведь пару субъективных минут назад я сам осуждал тех, кто живет по старым иерархиям. Серый дым поднялся к небесам, где хранился текст этой манги.

— Я бы на это посмотрел, скрывать не буду, — сказал я, глядя в бездну глаз Смотрителя. — Шоу обещает быть занятным. Но что мне с этого, Фёдор Михайлович? Тратить свой навык «Абсолютного писателя» на потеху теням? Что я получу за этот спектакль?

Достоевский подошел почти вплотную. От него пахло старой бумагой, каторжным потом и чем-то еще — невыносимо острым, как предсмертное озарение.

— Новый сюжет, Маштоц, — прошептал он. — Интересный, глубокий, пронизанный таким отчаянием, которое ты даже не мог вообразить... Но одновременно — такой же статичный. — Кажется, он специально сказал это, чтобы заинтересовать Нобу. — Вечный цикл, совершенный в своем безобразии. Разве не этого ищут ваши мысли? Покой в эпицентре шторма?

Я затянулся. Предложение было ядовитым, как просроченный тан. Статичность — это то, от чего я бежал, и то, к чему подсознательно стремился. Совершенный, застывший в вечности ад. Я посмотрел на Танаку. Тот, поймав мой взгляд, обреченно сгорбился. Он понял: я уже всё решил.

— По рукам, — сказал я, выдыхая дым в лицо классику. — Давайте вскроем эту консервную банку.

Достоевский криво улыбнулся и исчез в чернильной вспышке. Звуки реальности вернулись мгновенным ударом по ушам.

— Маштоц, — тихо позвала Евгения, разворачивая свиток, который теперь светился фиолетовым светом. — С чего начнем? С того лоха, который нам угрожал, или с чего-то простого? — без зазрения совести улыбнулась она.