Глава 3 — Реальность ?

Тяжелая дубовая дверь захлопнулась, отсекая Игрика от пронизывающего ночного холода. Щелчок старого врезного замка прозвучал в пустой прихожей подобно оружейному выстрелу. Парень прижался спиной к прохладному дереву, закрыл глаза и сделал первый глубокий, судорожный вдох за последние несколько минут.

Сердце колотилось в грудную клетку, как пойманная птица. В ушах все еще стонал ветер, но здесь, внутри его маленькой съемной конуры, воцарилась тишина. Относительная, хрупкая тишина старого дома.

— Сумасшедший... — сорвалось с потрескавшихся губ Игрика. Голос прозвучал чуждо, глухо утонув в полумраке коридора. — Просто сумасшедший местный маньяк. В чертовом дождевике.

Он попытался заставить свои пальцы расслабиться. Связка ключей, которую незнакомец так необъяснимо вернул ему, все еще была зажата в кулаке. Металл успел согреться от тепла его ладони, но само воспоминание о том, как эти ключи исчезли из запертой, залитой грязью ливневой решетки, заставляло кожу покрываться липким, морозным потом. Здравый смысл, воспитанный на сухих законах физики, бился в истерике. «Так не бывает. Это фокус. Канализационный люк был заперт. Он не мог...»

— Хватит, — Игрик тряхнул головой, прогоняя навязчивые мысли. — Хватит с меня дерьма на сегодня.

Ему слишком хотелось есть, чтобы тратить последние крохи душевных сил на разгадывание мистических шарад. Голод внутри него уже давно перерос из обычного физиологического позыва в тупую, изнуряющую боль в подреберье. Парень разулся, швырнув заношенные, промокшие кроссовки у порога, и на автопилоте двинулся в сторону кухни.

Кухня в этом доме была крошечной, пропахшей старыми обоями, сыростью и пылью. Единственное окно выходило во внутренний двор, где в темноте бесновались ветви старого тополя, то и дело скребясь по стеклу длинными, похожими на когти сучьями. Игрик не стал включать верхний свет — резкая пожелтевшая лампочка под потолком всегда резала глаза и обнажала всю нищету его временного жилища. Вместо этого он щелкнул выключателем маленькой настольной лампы на подоконнике. Слабый, теплый полукруг света выхватил из темноты старую двух конфорочную плиту, покрытую слоем неотмывающегося жира, и щербатый деревянный стол.

Движения Игрика были механическими, отточенными месяцами одиночества. Рука сама потянулась к прохладному боку чугунной сковороды. Налить немного подсолнечного масла — оно потекло густой, янтарной струйкой, тихо заполнив царапины на дне. Нарезать картошку... Нож застучал по старой доске. Каждый удар отзывался в ушах ритмичным, успокаивающим эхом.

«Просто еда. Сейчас я просто поем, и всё встанет на свои места», — заклинал он себя.

Картофельные дольки с треском и шипением полетели на раскаленный чугун. Кухню мгновенно заполнил густой, невероятно аппетитный запах жареного крахмала и лука. Этот запах был самым уютным, что случилось с Игриком за весь этот бесконечный, серый день. Он разбил два яйца, желтки со звоном растеклись между золотистыми брусочками, моментально схватываясь белой, кружевной пеной. Из холодильника, который сипел в углу как тяжелобольной старик, Игрик достал початую пачку томатного сока. Налил полный граненый стакан. Густая, солоновато-кислая рубиновая жидкость приятно утяжелила руку.

Мысли Игрика начали плавно растекаться, уходя от пережитого ужаса в сторону привычной, спасительной колеи. Он помешивал картошку, глядя на то, как пузырится масло.

— Странный сегодня тип... — тихо пробормотал он, щурясь от поднимающегося пара. — «Работа на меня»... «Контракт»... Кому я вообще сдался? Никогда в жизни никому нужен не был. Родственники забыли, друзья... друзья только ржут, когда пытаешься открыться. А тут прямо у порога особняк предлагают. Ага, бесплатный сыр.

В этот момент, словно в наказание за то, что он отвлекся, сковорода яростно «плюнула». Крупная, раскаленная добела капля масла сорвалась с шипящей поверхности и с ювелирной, садистской точностью влетела Игрику прямо в приоткрытый левый глаз.

— А-а-ай! Сука! Господи! — парень отпрянул назад, выронив лопатку.

Боль была резкой, ослепляющей, будто в глаз воткнули раскаленную иглу. Игрик согнулся пополам, зажав лицо ладонями. Слезы брызнули из правого глаза, а левый горел так, словно его выжигали кислотой. Он на ощупь доковылял до раковины, открыл кран и начал судорожно плескать в лицо ледяной, отдающей ржавчиной водой. Вода остужала кожу, но внутри, под веком, все еще нестерпимо зудело и кололо.

Минуты три он просто стоял, тяжело дыша и уткнувшись лбом в кафельный фартук стены. Перед глазами плыли багровые и зеленые круги. Но даже сквозь эту вспышку боли сквозь пальцы пробивался манящий, сводящий с ума запах ужина. Картошка уже начинала слегка пригорать, покрываясь той самой хрустящей, коричневой корочкой.

Игрик приоткрыл покрасневший, слезящийся глаз. Боль начала утихать, оставляя лишь ноющее раздражение. И неожиданно для самого себя парень слабо, безумно улыбнулся.

— Но ведь пахнет... пахнет просто охренительно, — прошептал он, чувствуя, как слюна подступает к горлу. — Как же вкусно сейчас будет... Господи, неужели кто-то в этом мире любит горячую, только что с плиты жареную картошку так же сильно, как я? А я ведь её люблю без ума. До дрожи.

Он выключил конфорку. Щелчок плиты показался финальной точкой в его дневных мучениях. Игрик аккуратно переложил дымящуюся массу на глубокую тарелку, взял вилку и на секунду замер, опершись руками о край стола.

Пар, поднимающийся от еды, словно окутал его разум легкой, гипнотической дымкой. Одиночество, которое обычно давило на плечи многотонной бетонной плитой, сейчас трансформировалось во что-то другое. В горькую, но такую сладкую фантазию. В его воображении, как на экране старого кинотеатра, начала прорисовываться идеальная, запретная картинка, о которой он не смел говорить ни одной живой душе.

Он видел комнату. Но не эту грязную конуру, а чистую, светлую, залитую мягким утренним солнцем. Большую, мягкую кровать. Игрик видел себя со стороны — он лежал на боку, а его руки бережно, со всей накопившейся внутри нежностью обнимали её. Ту самую. Свою будущую девушку. Лица её было не разглядеть, оно оставалось размытым, сотканым из света и тепла, но Игрик физически, до боли в груди чувствовал её присутствие. Чувствовал изгиб её талии, шелковистость волос, рассыпавшихся по подушке, и её тихое, мерное дыхание. Она была здесь. Рядом. Никуда не убегала, не смеялась над его слабостями, не считала его шутом. Она просто принимала его всего, до самого донышка.

Игрик буквально затаил дыхание, боясь спугнуть этот образ. У него на губах выступила глупая, детская улыбка, а по подбородку едва не потекла слюна от этого ментального экстаза. Это была его личная утопия. Его тайное убежище, под которое он засыпал каждую ночь, задыхаясь от невысказанной любви, и от которого каждое утро получал лишь новые порции страданий, возвращаясь в реальный мир.

Резкий скрежет ветки по стеклу заставил его вздрогнуть. Картинка рассыпалась прахом.

Игрик моргнул. Перед ним снова была лишь тарелка, а картошка уже начинала заметно остывать, теряя свой глянцевый блеск.

— Черт, остывает, — испугался парень.

Он быстро сел на стул, схватил вилку и принялся уплетать еду за обе щеки, почти не жуя. Горячие куски обжигали язык, но это была приятная, живая боль. Каждый глоток томатного сока смывал эту остроту, оставляя приятное послевкусие. Игрик продолжал жевать, а его мозг, неспособный остановиться, продолжал крутить прерванную фантазию, подстраивая её под реальность:

«Мы обязательно будем кушать жареную картошку вместе. Прямо со сковородки, как в детстве. Моя будущая девочка... она будет точно такой же, как я. Она просто обязана любить жареную картошку! Мы закроемся от всего мира, включим какой-нибудь старый фильм, и никто, никто больше не посмеет сделать нам больно...»

С едой было покончено за пять минут. Тарелка осталась девственно чистой. Игрик сыто откинулся на спинку стула, чувствуя, как по телу разливается тяжелое, ленивое тепло. Напряжение в мышцах наконец-то начало отпускать.

— Теперь — мыться. И спать, — скомандовал он себе.

В ванной комнате было сыро. Горячая вода шла с перебоями, но сегодня Игрику повезло — из ржавой лейки душа хлынул настоящий, почти кипящий поток. Парень разделся, швырнув заношенную одежду в угол, и шагнул под струи.

Белый, густой пар моментально заполнил маленькое помещение, скрывая зеркало и стены. Игрик стоял, подставив спину под обжигающие капли, закрыв глаза. Вода стекала по его бледной коже, смывая грязь осенних улиц, запах страха и липкую тревогу. И здесь, в этом искусственном тумане, его грезы вспыхнули с новой, почти осязаемой силой.

Он зажмурился. Пар вокруг него превратился в её теплое дыхание. Игрик отчетливо представил, как дверь ванной тихо открывается. Она заходит внутрь, окутанная этим же туманом. Мягкие, прохладные ладони ложатся на его плечи. Она нежно, едва касаясь, ведет пальцами по его лопаткам, смывая своей заботой всю ту невидимую грязь и оскорбления, которые он выслушивал от мира. О боже, она трет ему спинку... Это было так просто, так банально, но для Игрика, изголодавшегося по самому обычному человеческому теплу, эта мысль была вершиной блаженства. Горло перехватило от сладкой, удушающей нежности.

Выйдя из душа, он даже не стал толком вытираться. Кожа была красной, распаренной. Накинув старые шорты, обессиленный, но абсолютно умиротворенный этой внутренней иллюзией уюта, Игрик дошел до спальни и буквально рухнул на кровать. Старые пружины жалобно скрипнули, принимая его тело.

Одеяло показалось ему невероятно тяжелым и уютным. На улице бушевала буря, ветер с силой швырял капли дождя в стекло, но Игрику было плевать. Он был защищен. Он был в своем коконе.

Перед тем как окончательно провалиться в липкие объятия сна, Игрик повернул голову к пустующей половине подушки. Он протянул руку, слегка коснувшись прохладной простыни, и прошептал в темноту, обращаясь к пустоте, в которой жила его мечта:

— Пожалуйста... Ну хотя бы сейчас. Появись. Дайте мне то, чего я так сильно желаю... Хватит с меня кошмаров.

Его веки потяжелели, и разум погрузился во тьму.

И в эту ночь высшие силы словно услышали его молитву. Ему приснился самый прекрасный, самый чистый сон за всю его сознательную жизнь.

Это была не просто картинка. Это было абсолютное ощущение реальности. Он лежал в этой же кровати, но комната была наполнена мягким, нежно-розовым предрассветным светом. Вдруг одеяло сбоку приподнялось. На постель плавно, почти бесшумно забралась девушка. Та самая. Хрупкая, с тонкими запястьями и невероятно теплыми, сияющими глазами. Она посмотрела на него сверху вниз — в её взгляде не было ни капли той издевки или жалости, которую Игрик привык видеть от людей. Там была только бездонная, чистая, искренняя любовь.

Она протянула руку и аккуратно убрала растрепанную прядь волос с его лба. Её пальцы были реальными, теплыми, пахнущими чем-то сладким, как весенние цветы.

— Не переживай, глупенький, — тихо, согревающе прошептала она, и её голос отозвался вибрацией в самом сердце Игрика. — Я здесь. Я твоя. Теперь всё будет хорошо. Скоро мы будем вместе навсегда. Но пожалуйста... береги себя. Береги ради меня.

У Игрика внутри все перевернулось. Грудь сдавило от такого колоссального, невиданного счастья, что ему стало трудно дышать. Слезы — теперь уже слезы чистого облегчения — покатились по его щекам во сне. Он судорожно поймал её ладонь, прижал к своим губам, утыкаясь в неё лицом.

— Наконец-то... Наконец-то ты приснилась мне... — задыхаясь от нахлынувших чувств, прошептал парень. — Конечно... Конечно, я буду беречь себя. Слышишь? Я всё вытерплю. Лишь ради тебя! Ради нашей встречи!

Она улыбнулась ему — так искренне, так нежно...

И в этот самый микроскопический миг абсолютного, эталонного счастья, когда Игрик впервые за много лет поверил, что его жизнь имеет смысл...

Хрупкий, хрустальный мир его сна взорвался миллионами кроваво-красных осколков.

В реальном мире, прямо над его ухом, раздался оглушительный, резкий, разрывающий барабанные перепонки ЗВУК РАЗБИТОГО СТРОИТЕЛЬНОГО СТЕКЛА.