Глава 2 — Хуже не бывает...

Всё началось с кошмара.

Этот сон не был похож на обычные хаотичные видения, которые стираются из памяти в первые секунды после пробуждения.

Он был плотным, осязаемым, липким.

Игрику казалось, что он погружается на самое дно бесконечного, абсолютно черного океана. Вода вокруг была ледяной, тяжелой, как жидкий свинец, и она с силой вдавливала его барабанные перепонки внутрь черепа.

Он пытался грести кверху, но его конечности словно налились чугуном.

А затем из этой непроглядной бездны к нему потянулись сотни бледных, полупрозрачных рук. Они хватали его за лодыжки, цеплялись за подол одежды, обвивали шею холодными склизкими пальцами и тянули, тянули вниз.

Ему не хватало воздуха. Легкие горели огнем, требуя кислорода, но каждый раз, когда он пытался открыть рот, внутрь заливалась эта бездонная, мертвая темнота.

В самый последний момент, когда сознание уже готово было окончательно угаснуть, прямо перед его лицом из темноты соткался гигантский, пульсирующий силуэт. У него не было четких очертаний, но Игрик физически чувствовал исходящую от него волну древнего, первобытного ужаса.

Силуэт наклонился к нему, и в голове парня зазвучал хор из тысяч шепчущих голосов, требующих одного-единственного:

«Сдайся. Подпиши. Стань частью нас».

Именно тогда, собрав последние крохи воли, Игрик совершил невозможное. Он заставил свои онемевшие связки сократиться.

— НЕ СТАНУ! — вырвался из его груди отчаянный, хриплый крик, разорвавший оковы сна.

◆ ◆ ◆

Парень резко, словно от сильного удара током, подорвался на постели.

Сердце колотилось в груди как бешеное, готовое вот-вот пробить ребра. Он хватал ртом воздух, широко раскрыв глаза, но вокруг была лишь звенящая, давящая темнота.

Одеяло запуталось вокруг его ног, словно те самые призрачные руки из кошмара, а простыня под ним была насквозь мокрой от холодного липкого пота.

Игрик сидел неподвижно несколько минут, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Лоб покрылся крупными каплями испарины, которая медленно стекала по вискам, оставляя холодные дорожки на бледной коже.

Комната утопала в глубоких, серых сумерках. За окном уже давно сгустились вечерние тени, окрашивая облупившиеся обои в грязные, безжизненные тона. На дворе стоял вечер.

Игрик повернул голову в сторону окна и тупо уставился на колышущиеся от сквозняка дешевые синтетические шторы.

Он проспал весь день. Опять.

Днем, когда сквозь щели в жалюзи пробивались первые лучи бледного солнца, он ненадолго открывал глаза. Но в тот момент у него тупо не было сил. Не было настроения.

Не было ни одной причины для того, чтобы просто оторвать голову от подушки и принять вертикальное положение. Тяжелое, свинцовое одеяло апатии давило на него сильнее, чем любой гравитационный пресс.

«Зачем вставать? Чтобы снова встретиться лицом к лицу с этой реальностью?»

Этот факт давил на него непрерывно, каждый божий день, выжигая изнутри любые ошибки воли.

Квартира, в которой он находился, была не его. Это была тесная, пропахшая старой пылью и чужой жизнью съёмная однушка на окраине города.

Обои в углах давно отклеились и свернулись в уродливые трубочки, на потолке красовалось желтое пятно от старого потопа, а сантехника в ванной издавала монотонный, сводящий с ума непрерывный стук:

Кап... кап... кап...

За это убожество приходилось платить каждый месяц, и цена казалась неподъемной.

Игрику приходилось пахать как проклятому. Он брался за любую грязную, тяжелую и неблагодарную работу, выжимая из своего молодого тела последние соки.

Его руки были покрыты мелкими мозолями, спина ныла после каждой смены, а в карманах после оплаты аренды и покупки самых дешевых макарон оставались лишь жалкие копейки.

Эта жизнь была похожа на замкнутый круг, бег хомяка в ржавом колесе.

И всё же, где-то в самой глубине его израненного разума, под слоями цинизма и усталости, всё равно теплилась глупая, наивная надежда на лучшее. Надежда на то, что однажды этот кошмар закончится, и он сможет вздохнуть полной грудью.

Но реальность раз за разом обламывала эти крылья.

◆ ◆ ◆

Парень медленно, со стоном перекинул ноги через край кровати. Его ступни коснулись холодного, потрескавшегося линолеума.

Игрик сидел, сутулясь от привычной, въевшейся в сами кости неуверенности. Его плечи были опущены, голова клонилась к полу. Он чувствовал себя невероятно старым в свои двадцать лет.

На чистом автопилоте, едва переставляя тяжелые ноги, он дошел до ванной комнаты. Включил свет.

Смертельно бледная люминесцентная лампа над зеркалом затрещала, мигнула пару раз и залила тесное помещение тусклым, зеленоватым светом. Игрик поднял глаза и посмотрел на свое отражение в треснувшем стекле.

Из зеркала на него смотрел чужак.

Взъерошенные черные волосы торчали во все стороны, а их некогда яркие оранжево-красные кончики сейчас казались блеклыми и безжизненными. Под янтарными глазами залегли глубокие, почти черные тени от вечного недосыпа. Лицо осунулось, кожа приобрела нездоровый, сероватый оттенок.

Игрик открыл кран. Из него с шипением потекла ржавая, ледяная вода. Он набрал полную пригоршню и с силой плеснул себе в лицо.

Холод немного привел его в чувство. Вода стекала по подбородку, капая на старую, застиранную черную футболку. Он вытер лицо жестким полотенцем, чувствуя, как кожа горит от трения.

Желудок отозвался глухим, требовательным урчанием. Игрик поплелся на крошечную кухню.

На плите стояла старая кастрюля. Он приготовил нехитрую, пресную еду — сварил остатки дешевой крупы, даже не утруждая себя добавлением масла.

Еда была безвкусной, похожей на картон, но он механически запихивал её в себя, просто чтобы тело продолжало функционировать. На тарелке ничего не осталось.

В холодильнике гулял ветер — там лежала только половина заветренной луковицы и пустая банка из-под соуса.

Ему нужно было сходить в магазин. Если он не сделает этого сейчас, завтра ему просто нечего будет брать с собой на смену.

Игрик натянул свою старую, глянцевую черную ветровку, которая давно потеряла свой первоначальный блеск и местами протерлась на локтях. Накинул капюшон, засунул руки глубоко в карманы и вышел в подъезд.

Там пахло сыростью, дешевым табаком и мусоропроводом.

Спустившись по разбитым бетонным ступеням, он толкнул тяжелую железную дверь и вышел на улицу.

◆ ◆ ◆

На город опускалась холодная, промозглая ночь. Ветер дул порывами, швыряя в лицо мелкую водяную пыль.

Небо было затянуто тяжелыми, свинцовыми тучами, сквозь которые не пробивалось ни единой звезды.

Игрик шел по потрескавшемуся асфальту, петляя между серыми, безликими многоэтажками. В окнах горел теплый, желтый свет, напоминая ему о том, что у всех этих людей есть свой дом, своя гавань.

А он был лишь призраком, скользящим мимо.

Дорога до супермаркета заняла минут десять. Яркая, агрессивная неоновая вывеска магазина «Маркет» мигала в темноте, отбрасывая ядовито-зеленые и красные блики на мокрый асфальт и лужи.

Игрик подошел к стеклянным автоматическим дверям, собираясь войти внутрь, но в этот момент его внимание привлекла странная возня у кирпичной стены здания, чуть в стороне от центрального входа.

Он замер.

Там, прямо на сырой, холодной земле, усыпанной окурками и мелким мусором, копошился какой-то шевелящийся клубок. Игрик сделал несколько шагов ближе, прищурив свои янтарные глаза.

Это были котята. Совсем крошечные, слепые, грязные комочки шерсти. Их было трое.

Они прижимались друг к другу, пытаясь согреться, и жалобно, надрывно мяукали. Их писк был таким тихим, тонким и беззащитным, что он едва пробивался сквозь гул проезжающих мимо машин и свист ветра.

Котята дрожали от холода, их крошечные лапки скользили по грязной земле, они тянули свои мордочки вверх, словно умоляя любого проходящего мимо человека о спасении.

А прямо рядом с ними лежало неподвижное, окоченевшее тело их матери-кошки.

Она была серой, худой, с грязной, свалявшейся шерстью. Её глаза были полуоткрыты, но в них больше не было жизни — лишь мутная, стеклянная пустота. Тело кошки уже успело остыть и застыть в неестественной, скрюченной позе.

Она умерла совсем недавно, возможно, прямо перед тем, как Игрик вышел из дома. Она отдала последние крохи тепла своим детям, но сама не выдержала этой суровой осени.

◆ ◆ ◆

Игрик оцепенел.

Его ноги словно приросли к тротуару. Он стоял и просто смотрел на эту картину, не в силах пошевелиться.

Прохожие — приличные мужчины в дорогих пальто, женщины с полными пакетами продуктов, смеющиеся подростки — брезгливо обходили это место. Некоторые даже не поворачивали головы, словно у стены супермаркета ничего не происло.

Мир вокруг продолжал жить своей обычной, равнодушной жизнью. Люди спешили домой, к своим теплым постелям и горячим ужинам, абсолютно слепые к чужой трагедии.

А Игрик просто молча смотрел. Ему самому в этот момент было невероятно, невыносимо тяжело.

Внутри него в очередной раз поднялся тот самый, знакомый до боли, выжигающий душу вопрос. Вопрос, который он задавал себе каждую ночь перед сном, глядя в темный потолок своей съемной конуры:

«За что вообще я могу себя любить? За что меня может любить этот мир?»

Ответ всегда был одинаковым. Нулевым.

Он чувствовал себя таким же выброшенным на обочину, как эти котята. Такой же ненужной, грязной деталью в этом огромном, работающем без сбоев механизме общества.

Если он исчезнет завтра, изменится ли хоть что-то? Нет. Прохожие точно так же будут идти мимо его остывающего тела, брезгливо отводя глаза.

Эта мысль сдавила его грудную клетку невидимым обручем, мешая дышать.

Игрик резко развернулся, пытаясь сбежать от этого чувства, и быстрыми шагами зашел в магазин. Автоматические двери с тихим шипением закрылись за его спиной, отсекая холодный ветер и жалобный писк.

◆ ◆ ◆

Внутри супермаркета было тепло, светло и шумно. Играла какая-то навязчивая, глупая поп-музыка, пахло свежей выпечкой и хлоркой.

Игрик ходил между рядами, механически бросая в корзину самые дешевые товары: пакет сухих макарон, пачку чая в пакетиках, буханку серого хлеба и пачку соли. Он тщательно подсчитывал в уме каждую копейку.

Когда он подошел к кассе, в его руке оставалась лишь небольшая горсть мелочи — сдача, которой едва хватило бы на проезд в автобусе.

Он уже собирался выложить товары на ленту, но перед его глазами снова встала та самая картина у стены. Грязный асфальт. Дрожащие лапки. Мертвая кошка.

Игрик тихо выругался сквозь зубы.

Он сошел с очереди, вернулся вглубь торгового зала и подошел к полке с товарами для животных. Его взгляд упал на самые дешевые пакетики с влажным кормом.

Он взял два пакетика, прикинув в уме оставшийся бюджет. Придется отказаться от хлеба. Ноги сами понесли его обратно к кассе.

Продавщица с уставшим, безразличным лицом пробила его скромный набор. Игрик выгреб из кармана всю мелочь до копейки. Металл со звоном посыпался на пластиковую тарелочку.

Забрав пакет и кошачий корм, он быстрыми шагами вышел на улицу.

◆ ◆ ◆

Холодный воздух тут же ударил в лицо, заставляя парня поежиться. Он подошел к углу здания.

Котята всё еще были там. Один из них, самый мелкий и слабый полосатик, уже почти не двигался, лишь тихонько вздрагивал от озноба.

Игрик присел на корточки перед ними. Его глянцевая ветровка натянулась на спине.

Он разорвал плотный пластиковый пакетик с кормом — дешевый, резкий запах мясного соуса тут же распространился в холодном воздухе. Игрик аккуратно высыпал содержимое пакета на чистый кусок картона, который валялся неподалеку.

Малыши среагировали мгновенно.

Почувствовав запах еды, они, спотыкаясь и толкая друг друга крошечными тельцами, поползли к картону. Они набросились на еду с дикой, первобытной жадностью, смешно урча и пачкая свои крошечные мордочки в соусе.

Даже самый слабый котенок нашел в себе силы приползти и сделать несколько глотков.

Игрик молча наблюдал за ними. Он не хотел пачкать руки. Ему не хотелось брать на себя эту ответственность, не хотелось привязываться к кому-то в этом мире, где он сам едва держался на плаву.

Но смотреть на труп их матери, лежащий в паре сантиметров от обедающих малышей, он просто физически не мог. Это было выше его сил. Это зрелище казалось ему верхом несправедливости и уродства.

Парень глубоко вздохнул, пересиливая подступившую к горлу тошноту и брезгливость. Он протянул руку, обтянутую рукавом куртки, и аккуратно, стараясь не смотреть на застывшую мордочку животного, взял тело кошки-мамы.

Оно было легким, почти невесомым, и очень холодным. Эта мертвая плоть казалась чужеродной, пугающей. Игрик бережно поднял кошку, стараясь не тревожить котят, которые были слишком увлечены едой, чтобы заметить исчезновение своей матери.

Он огляделся по сторонам. Чуть дальше, за углом супермаркета, начинался глухой, темный переулок, заросший старыми, засохшими кустами сирени. Там было безлюдно и тихо.

Игрик быстрым шагом направился туда, прижимая замерзшее тело животного к себе.

Среди густых ветвей, у самого бетонного забора, земля была более рыхлой, присыпанной старыми листьями. Игрик положил тело кошки на эту импровизированную постель.

Он нашел глазами кусок старого, выброшенного кем-то брезента, аккуратно накрыл им тело животного и присыпал сверху сухими листьями и землей.

Это не были полноценные похороны, но это было лучшее, что он мог сделать в данный момент. Это было его последнее, безмолвное уважение к той, кто боролась за жизнь своих детей до самого конца.

Жалость, горячая и острая, наконец-то сдавила его горло. На мгновение его глаза защипало от подступивших слез, но Игрик быстро смахнул их тыльной сторона ладони, зло сплюнув на землю.

Он понимал. Понимал всем своим существом, что всех спасти невозможно. Мир слишком огромен, слишком жесток и абсолютно равнодушен к чужой боли.

У него самого едва хватало сил на то, чтобы просто просыпаться по утрам, не говоря уже о том, чтобы брать на себя заботу о ком-то еще.

«Какое право я имел кого-то спасать, если сам был глубоко несчастен и сломлен?»

Игрик развернулся и пошел прочь. Он не стал возвращаться к котятам. Он просто зашагал вглубь темных дворов, стараясь не оборачиваться на жалобный писк, который, как ему казалось, всё еще преследовал его в этой сгущающейся, удушающей темноте.