Глава 4 — Место, где не спасают .

Хоки заснул под скрип сосны за окном. Матрас пахнет чужим потом, простыня колется, подушка набита чем-то жёстким, похожим на солому. Рёбра ноют при каждом вдохе, голова гудит — больница, проверка, Лили, Аки, чужая комната, чужие люди. Всё смешивается в одну серую массу, и сознание проваливается куда-то вниз, в тягучую, липкую темноту.

Ему снится заброшенный отель.

Тот же самый. То, где всё началось. Только теперь здесь нет ни дождя, ни ветра — только густой, холодный туман, который стелется по земле и не даёт разглядеть ничего дальше вытянутой руки.

Хоки стоит посреди коридора. Ноги приросли к бетонной плите, рот зашит — нет, не зашит, просто не открывается. Язык примёрз к нёбу, и он не может крикнуть, не может позвать. А они уже здесь.

Кио и Кента стоят у края сломанной крыши — той самой, третьего этажа. Только сейчас они не смотрят. Они висят в воздухе, неестественно выгнувшись, будто их держат за шкирку невидимые пальцы.

(Кио)— Хоки-и-и, — тянет он, и голос его звучит не как человеческий.

— Ты же хотел этого, правда?

Хоки мотает головой. Нет. Нет, он не хотел. Он хотел, чтобы они исчезли. Чтобы никогда больше не подходили. Чтобы не трогали. Не этого.

(Кента)— А мы хотели. Мы всегда хотели.

Туман расступается.

За спинами парней стоит Киото. Хоки никогда не видел его таким — со слишком наигранной улыбкой, глаза его были... Не такие как обычно. Они были большие, светились. Он видит его сейчас — высокий, неестественно прямой силуэт в чём-то тёмном, длинном, будто траурном. И тишина. Полная, абсолютная тишина, которая хуже любого крика.

(Киото)— Ты заключил контракт, — его голос — это не голос. Это звук битого стекла.

Кио дёргается — его тело поднимает выше, к самому краю. Он кричит, но звук перекрывается чем-то хрустящим — ломаются кости? Или это просто трещит бетон под ногами Хоки?

(Хоки)— Не надо, пожалуйста...— он очень хотел сказать это, но не мог. Губы не слушаются. Язык превратился в камень.

Кента пытается бежать — перебирает ногами в воздухе, будто всё ещё стоит на земле, но никуда не уходит. Туман вокруг него сгущается, становится очень плотным. А потом — короткое, резкое движение.

Киото поднимает руку.

И Кио летит вниз.

Хоки не слышит удара — только звук, похожий на то, как лопается арбуз, брошенный с высоты. Влажный, глухой.

— Один, — считает Киото.

Кента орёт. Он орёт так, как не кричал даже тогда, когда избивал Хоки на этой бетонной плите — тогда он смеялся. Сейчас он орёт. Из его штанов течёт что-то тёмное, но это не важно, потому что секунду спустя Киото делает шаг вперёд, и Кента взлетает следом.

Он падает дольше. Или Хоки просто кажется, что дольше — время здесь течёт как мёд, медленно и отвратительно. Кента бьётся о выступы, о торчащую арматуру, и каждый удар сопровождается хрустом. Когда он достигает земли, от него остаётся что-то бесформенное, распластанное по бетону, и Хоки не может отвести взгляд.

— Два, — говорит Киото.

И поворачивается.

Теперь он смотрит прямо на Хоки. Белые пятна глаз расширяются, становятся размером с ладонь, и в них нет ничего — ни злобы, ни жестокости, ни даже равнодушия. Там пустота. Абсолютная, космическая пустота, в которой нет места ни добру, ни злу.

(Киото)— Контракт выполнен, — его голос теперь звучит почти ласково. Почти.

— Ты свободен, Хоки.

Хоки падает на колени. Бетонная плита становится мягкой, как мокрая глина, и он проваливается в неё — медленно, сантиметр за сантиметром. Туман поднимается выше, заливает рот, нос, глаза. А где-то внизу, под этим бетоном, лежат Кио и Кента — разбитые, мёртвые, никому больше не страшные.

Их больше нет.

Он хотел этого?

Он не знает.

Но когда туман добирается до сердца, Хоки понимает одну вещь: ему не страшно. Не от того, что они мертвы. А от того, что ему совсем не страшно.

(Хоки) - я этого не хотел! Зачем? За что?

Хоки проснулся с криком.

Никто не услышал. Потому что в приюте все привыкли не слышать. Тайра спал, отвернувшись к стене. Сора даже не пошевелился — только одеяло вздымалось ровно, будто ничего не случилось.

Хоки сидел на кровати, прижимая ладони к лицу. Ладони были мокрыми — от пота или слёз, он не понял. Рёбра болели так, словно его самого сбросили с крыши.

За окном всё так же скрипела сосна. Где-то в коридоре ходили шаги — ночная воспитательница, равнодушная, как всё здесь.

«Это был сон, — сказал он себе.

— Просто сон».

Но в груди, там, где поселился Киото, что-то тихо, довольно зазвенело. Как будто кто-то с улыбкой прошептал: «А ты и не знал, что я буду являться в снах?»

Хоки сжал простыню в кулаке. Посмотрел на свои руки — чистые, без крови.

Кио и Кента живы. Наверное. Где-то там, в городе, смеются и даже не знают, что в этом мире есть существо, которое якобы "убивает по контракту".

Но Хоки знал.

И это знание теперь было частью его. Как трещина в ребре. Как воспоминание о том, как смотрел в пустые белые глаза и не мог сказать: «Не надо».

Лили спала в чужой комнате. Аки привыкал к Рё и Дзюну. А Хоки сидел в темноте и слушал, как за окном трещат ветки — хотя ветра не было совсем.

И никого из них это не спасёт.

Потому что Хоки жив. А когда жив тот, кто заключил контракт — мёртвыми оказываются не только враги. Но и что-то внутри него самого.

Он лёг обратно. Закрыл глаза.

И больше не звал Киото.

Потому что он понимал - он будет приходить только во снах.

Наступило утро. Хоки так и не смог уснуть. В его голове была надежда: "это всего лишь сон". Киото - он во мне. Он не мог. причинить никому вред. Это всего частичка его самого. Думал об этом Хоки, пока не наступило время еды.

(Аика) - Завтрак!

Воспитательница кричала это настолько громко, можно было подумать, что это услышал весь детский дом - все люди в трёхэтажном здании зашагали, как в армии. Все шли друг за другом, будто они были связаны.

В столовой пахло переваренным рисом и сыростью. Длинные деревянные столы, расставленные ровными рядами, напоминали солдатские казармы. Дети сидели молча — здесь не принято было разговаривать во время еды. Только звон ложек и редкие всхлипы малышей из дальнего угла.

Хоки сел в конце стола, ближе к окну. Глаза слипались, голова гудела от бессонной ночи, но он заставлял себя держаться прямо. Нельзя показывать слабость. Тайра говорил — первые две недели проверяют на прочность.

Он и не заметил, как они сели напротив.

Трое. Старшие. Один — широкоплечий, с короткой стрижкой и цепочкой на шее. Второй — тощий, с длинными грязными волосами, вечно жующий жвачку. Третий маленький, в чёрной кофте и потёртых джинсах.

(Хару) — Ты новенький? — спросил широкоплечий, даже не скрывая усмешки.

Хоки поднял глаза. Молча.

(Хару) — Я с тобой разговариваю, — голос стал жестче.

— Ты глухонемой или просто тупой?

Дзюн из-за соседнего стола захихикал. Рё толкнул его локтем, но сам тоже смотрел с интересом.

(Хоки)— Я тебя слышу, — сказал он тихо.

— Просто не вижу смысла отвечать.

На секунду повисла тишина. А потом широкоплечий рассмеялся — громко, неестественно, так, чтобы все слышали.

(Хару) — А он забавный! Слушай, Кэн, он не видит смысла!

Кэн — тощий с жвачкой — сплюнул на пол.

(Кэн) — Может, помочь ему увидеть?

Хару пододвинулся ближе. От него пахло какой-то сладкой туалетной водой и дезодорантом — смесь тошнотворная и резкая.

(Хару)— Смотри сюда, новенький, — сказал он, понизив голос.

— Здесь правила простые. Ты — никто. Твои брат с сестрой — вообще никто. Мы — всё. Будешь высовываться — мы сделаем так, что ты пожалеешь, что родился. Понял?

Хоки смотрел на него. В голове пульсировало: «Киото, Киото, где ты?»

Тишина.

Ничего. Ни стеклянного звона, ни холода. Только тупая боль в рёбрах и противный голос напротив.

(Хоки) — Понял, — кивнул он и опустил глаза в тарелку.

Хару удовлетворённо откинулся на стуле.

(Хару) — Молодец. Может, и выживешь.

После завтрака был "тихий час" — время, когда всех, кроме старших, отправляли по комнатам. Хоки пошёл в общую гостиную на втором этаже — там, где стоял старый телевизор. Ему не хотелось лежать на кровати и слушать, как дышит Тайра. Ему хотелось забыться и уединиться со своими мыслями. Хотя бы на минуту.

В гостиной было пусто. Только щёлкал пультом какой-то незнакомый мальчик — тощий, в очках, с книгой на коленях. Увидев Хоки, он кивнул в сторону дивана:

(Сатору) — Садись, если хочешь. Я смотрю новости. Остальным всё равно.

Хоки сел в угол. Экран мигал синим светом. Дикторша что-то говорила про экономику, потом про погоду, потом...

— переходим к происшествиям.

Хоки хотел переключить канал — не потому, что его волновало, а потому что голос дикторши звучал как похоронный марш. Но мальчик в очках опередил:

(Сатору) — Подожди. Это рядом с нашим районом.

На экране показалась знакомая улица. Скорая, полицейские машины. И крупным планом — два тела на бетонной плите, накрытые чёрными пакетами.

Хоки перестал дышать.

''Сегодня ночью на заброшенном объекте в восточном районе города произошла трагедия. Двое подростков, ученики старшей школы, погибли при невыясненных обстоятельствах. По предварительной версии полиции — несчастный случай. Предположительно, юноши сорвались с высоты третьего этажа."

На экране показали фотографии. Размытые, школьные, с выпускного или просто из соцсетей.

Кио Тарибана.

Кента Мори.

Хоки замер. Ложка, которую он держал в руке — выпала на пол. Звук показался оглушительным.

(Сатору) — Ты их знал? — спросил мальчик в очках, глядя на побелевшее лицо Хоки.

Хоки не ответил. Он смотрел на экран, но видел другое.

Видел туман. Видел пустые глаза Киото. Видел, как они летят вниз. Как считает голос: Один. Два.

— "Ты заключил контракт".

- "Ты свободен, Хоки".

(Хоки) — Нет... — выдохнул он одними губами.

Нет, это был сон.

Нет, Киото не мог.

Нет, они не могли умереть.

Телевизор показывал: мать Кио, женщина в дешёвом пальто, рыдала на камеру, прижимая к груди его школьную форму. Позади неё стоял отец Кенты — седой, с каменным лицом.

(Мать Кио) — Это не несчастный случай! Моего сына убили! Кто-то столкнул их!

Репортёр что-то говорил про следственный эксперимент, про то, что следов борьбы не нашли, но Хоки уже не слышал.

Мир сузился до одной точки: его собственных рук. Чистых. Без крови.

Но кровь была. Просто он её не видел.

Он почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Вскочил. Опрокинул стул. Сатору что-то сказал — он не разобрал.

Хоки выбежал из гостиной и успел добежать до туалета на первом этаже.

Его вырвало.

Он стоял на коленях перед унитазом и трясся. Внутри всё кричало: "Я не хотел! Я не хотел! Я просто подписал бумажку во сне! Это не по-настоящему!"

Но холодный голос в груди молчал. И это молчание было страшнее любого признания.

(Хоки) — Киото... — позвал он шёпотом.

— Ответь мне... Ты сделал это?

Тишина. И вдруг — едва слышно, как треск льда на реке:

(Киото) — Ты подписал контракт, Хоки.

Хоки замер.

(Киото) — Ты сказал "убей их". Проснулся. А потом забыл. Но контракт не спрашивает, помнишь ты или нет.

(Хоки) — Но это было во сне!

(Киото) — Для тебя — сон. Для меня — контракт.

Хоки закрыл лицо руками. Слёзы текли сквозь пальцы — не от боли. От ужаса. Настоящего, ледяного, того, который не пройдёт никогда.

(Хоки)—Они мертвы. Потому что я сказал "убей их".

Он умылся ледяной водой. Посмотрел на себя в зеркало: бледный, с красными глазами, похож на вампира. Но внутри, глубоко-глубоко, в той части, где поселилось существо— было спокойно. Тихо. И это пугало больше всего.

Потому что Хоки понял: он не жалеет.

Он не жалеет, что их нет. Он жалеет только о том, что контракт был подписан во сне. Что он не помнит, как ставил подпись. Что рядом не было свидетелей.

А если бы был? Он отказался бы?

Он не знал.

И знать не хотел.

Вернувшись в гостиную, Хоки молча сел на диван. Сатору бросил на него короткий взгляд, но ничего не спросил — то ли не хотел лезть, то ли привык, что в приюте у всех свои скелеты в шкафу.

Новости закончились. Пошла реклама.

(Сатору) — Твои одноклассники? — спросил он всё-таки, не поворачивая головы.

(Хоки) — Нет, — солгал Хоки.

— Просто... просто похожи на одних.

Сатору кивнул, как будто поверил. Или сделал вид.

За окном снова заскрипела сосна. День клонился к вечеру. Скоро ужин, потом отбой, потом сны — новые сны, в которых Киото будет приходить снова и спрашивать: "Ну что, Хоки? Ещё кто-то мешает тебе жить?"

Хоки знал: если это случится — он ответит.

И это было хуже всего.

В то же самое время, в другой части города, в кабинете со спущенными шторами, горела одна единственная лампа.

Комната была маленькая, заваленная папками. На стенах — карты, какие-то схемы, вырезки из газет. Пепельница переполнена. В воздухе пахло дешёвым кофе и старыми документами.

Детектив Ханори сидел за столом, подперев подбородок рукой, и смотрел на фотографии, разложенные веером.

Кио Тарибана. Кента Мори. Два подростка. Два трупа. Две жизни, оборванные на бетонной плите.

Он работал в полиции двадцать три года. За это время повидал всякое: убийства, ограбления, насилие. Но эти два дела... они были неправильными.

(Ханори)— Слишком чисто, — пробормотал он вслух.

(???)— Что слишком чисто? — спросил молодой детектив, сидящий на стуле у двери. Его звали Шито. Он был новеньким, полным энтузиазма, и пока не научился сомневаться в официальных версиях.

(Ханори)— Место происшествия, — детектив ткнул пальцем в одну из фотографий.

— Заброшенный отель, который никто не реставрировал. Третий этаж. Камер нет, свидетелей нет. Ни отпечатков, ни ДНК, ни следов борьбы. Как будто их просто... взяли и сбросили.

(Шито) — Но экспертиза показала — падение с высоты. Никаких травм, несовместимых с этим.

(Ханори) — Я знаю, что показала экспертиза. Я её читал. Проблема в другом.

Он пододвинул к себе старую папку, потрёпанную, с выцветшими буквами на обложке. Открыл. Внутри — ещё фотографии. Ещё два лица. Девушка и парень. Тоже подростки. Тоже мёртвые. Тоже несчастный случай.

Это было два года назад. В соседнем районе.

(Шито)— Это ты мне показываешь? — помощник наклонился ближе.

(Ханори) — А теперь посмотри сюда. — Он вытащил из ящика стола третью папку. — Три года назад. Восточный район. Ещё двое.

(Шито) — Тоже подростки?

(Ханори) — Тоже. И тоже "несчастный случай".

Он разложил все три папки рядом. Фотографии, протоколы, заключения. Если смотреть по отдельности — каждое дело закрыто правильно. Но если вместе...

(Ханори)— Слишком много совпадений, — тихо сказал он.

— Одно и то же. Каждый год. Всегда разные районы, всегда разные жертвы. Но всегда — подростки. Всегда — падение с высоты. И всегда — чистые места происшествий.

Шито заёрзал.

(Шито) — Вы думаете, это серийный убийца? Но какой смысл убивать подростков, маскируя под несчастные случаи? И как он умудряется не оставлять следов?

Ханори промолчал. Он смотрел на самую новую фотографию — ту, где полицейские огораживают жёлтой лентой бетонную плиту.

Он захлопнул папку, встал, надел пальто. На часах было почти одиннадцать вечера.

(Шито) — Вы куда?

(Ханори) — Пойду прогуляюсь. Мне же есть чем заняться, в отличие от некоторых.

Шито вздохнул и только он хотел что-то сказать, как Ханори его перебил.

(Ханори)- В детский дом "Сосновая роща". Убитые мальчики раньше проживали там. Кто-то знал их. Я уверен кто-то хотел, чтобы они исчезли.

(Шито) — Но ведь уже поздно. И формально расследование закрыто...

Ханори повернулся к нему. В тени от лампы его лицо казалось старым и усталым.

(Ханори)— Я не формально работаю, Шито. Я — по совести.

Он взял со стола ту самую фотографию и пошагал к двери.

"А совесть мне подсказывает: эти дети не сами упали. Их столкнули. Рукой, которой не существует в этом мире".

Последние слова повисли в воздухе. Шито хотел спросить — что значит "не существует"? Но Ханори уже вышел.

Дверь закрылась. Секунду спустя в коридоре затихли шаги.

Шито остался сидеть в пустом к

абинете. Лампа мигнула. Один раз. Второй. И погасла.

(Шито)—Блин! Лампочка перегорела что-ли? Схожу за новой.

Шито медленно встал со стула и хлопнув дверью, вышел в коридор.

Он не увидел, как в углу, там, где минуту назад сидел Ханори, на секунду сгустилась тень.

Киото был здесь. Он всё слышал. Но никто его не видел...