Глава 3 — Чужой дом

Внеплановая проверка состоялась через два дня.

Ещё несколько дней Хоки лежал в больнице. Родителям сказал что остался ночевать у бабушки. Мистер Хван выписал Хоки с диагнозом «сотрясение средней степени, трещина в седьмом ребре, множественные ушибы». В графе "рекомендации" врач написал: "Требуется покой и наблюдение в домашних условиях". Но когда Хоки вышел из больницы, его встречал не отчим. У крыльца стоял тёмный седан инспекции по делам несовершеннолетних. За рулём сидел Минато.

(Минато)— Поехали, — сказал он, открывая дверь.

Хоки забрался на заднее сиденье. Рёбра ныли, голова кружилась, но это было не самое страшное. Самое страшное ждало впереди.

(Хоки)— Аки и Лили дома? — спросил он тихо.

Минато мельком глянул в зеркало заднего вида.

(Минато)— Аки в школе. Лили — да, дома. С отчимом.

У Хоки похолодело внутри.

Они подъехали к старому кирпичному дому через сорок минут. Двор зарос бурьяном, качели во дворе были сломаны — Лили когда-то упала с них и сломала руку, но Химат не повёз её в больницу, сказал, что «само заживёт». Позже соседка вызвала скорую.

Минато заглушил двигатель. Рядом с их машиной припарковался ещё один серый фургон — без опознавательных знаков, но Хоки догадался: внутри сидёт ещё двое из опеки. На подстраховке.

(Минато)— Мы зайдём сначала вдвоём, — сказал он выключая зажигание.

— Если что-то пойдёт не так — вызовем полицию. Но я надеюсь, до этого не дойдёт.

Хоки кивнул. Пальцы его дрожали, но он сжал их в кулаки.

Дверь в квартиру была не заперта. С первого этажа тянуло перегаром и жареной картошкой — Хана, мать, пыталась готовить, но чаще всего забывала еду на плите, и та пригорала.

Минато постучал. Тишина. Потом ещё раз — громче.

(Хана)— Открыто, — раздался сиплый женский голос.

Они вошли.

В прихожей воняло немытым полом и алкоголем. На вешалке висела куртка Химата — прожжённая сигаретой на плече. Рядом — сумочка Лили, розовая, но грязная, с оторванным ремнём.

На кухне за столом сидела Хана. Она выглядела старше своих сорока пяти — мешки под глазами, спутанные волосы, на запястьях синяки. Увидев сына, она не обрадовалась. Она испугалась.

(Хана)— Хоки? — её голос дрогнул. — А ты… ты же должен быть у бабушки…

(Минато)— Здравствуйте, — он вежливо кивнул и показал удостоверение.

— Инспекция по делам несовершеннолетних. У нас есть основания провести внеплановую проверку условий проживания детей.

(Хана)— Каких детей? — мать засуетилась, пытаясь прикрыть бутылку на столе газетой. — У нас всё хорошо, мы…

— Где Лили? — перебил её Минато.

Хана открыла рот, но не успела ответить. Из комнаты, что была в конце коридора, раздался детский плач. Тонкий, надрывный, испуганный. А следом — тяжёлый, пьяный голос Химата:

(Химат)— Заткнись, дрянь! Сама виновата!

Хоки рванул вперёд раньше, чем Минато успел его остановить.

Коридор был тёмным, обои в цветах — те, что Лили когда-то назвала "весёлыми", — теперь казались мёртвыми. Дверь в комнату была приоткрыта.

Хоки толкнул её.

Уголок Лили был маленьким, почти каморкой. Розовые шторы, которые Хана сшила своими руками, когда ещё не пила. Кукла без головы в углу. И Лили — пятилетняя девочка с тонкими косичками — сидела на полу, прижав колени к груди, а над ней нависал Химат. Красное лицо, мутные глаза, в руке — ремень.

(Химат)— Ты чего орёшь? —отчим не сразу заметил Хоки.

— Я сказал — молчать!

(Хоки)— Отойди от неё,.

Голос его не дрожал. Вообще никак не менялся — ровный, чужой, как у Киото в ту ночь на стройке.

Химат повернулся. Увидел сына. Усмехнулся.

(Химат)— А ты откуда взялся, выродок? Я же сказал матери — чтобы ты сидел у бабушки до вечера.

(Хоки)— Отойди, — повторил он.

Химат сделал шаг к нему. Достал ремень.

В дверях показался Минато. А за ним — двое мужчин в серых куртках.

(Минато)— Химат Ито, — спокойно сказал инспектор.

— Брось ремень.

На секунду в комнате воцарилась тишина. Такая же плотная, как тогда, на стройке. Хоки смотрел на отчима и вдруг понял: этот человек не страшный. Он жалкий. Пьяный, злой, но жалкий. И самое страшное — Хоки больше не боялся его. Вообще.

Химат опустил руку. Ремень со стуком упал на пол.

(Химат)— Вы кто такие? — прорычал он. — Это мой дом!

(Минато)— Уже нет.

Дальше всё было как в тумане.

Мужчины из опеки аккуратно подняли Лили с пола. Девочка плакала, но тихо — привыкла не издавать лишних звуков. Когда её выносили из комнаты, она потянулась к Хоки:

(Лили)-Хоки...-тихо плача прошептала маленькая девочка с двумя косичками.

(Хоки)— Всё хорошо. Хотя это было неправдой.

— Я здесь. Я рядом.

Хана попыталась остановить их — схватила Минато за рукав, закричала что-то про "заберут ведь, ироды". Но инспектор мягко, но твёрдо убрал её руку.

(Минато)— Вы лишены родительских прав, госпожа Хана Ито, — сказал он.

— Решение суда будет в течение двух недель. Но дети останутся в приюте уже сегодня. Сейчас.

(Хана)— Но Аки! — закричала женщина.

— Аки в школе! Вы же не заберёте его прямо…

(Минато)— Его уже забрали, — тихо сказал инспектор.

— Час назад. Он сейчас в машине.

Хана осела на пол. Химат стоял у стены, молчал и смотрел в одну точку. Он был трезвее, чем казался. Достаточно трезв, чтобы понять: всё кончено. Они больше не будут получать пособия за детей.

Лили посадили в серый фургон. Хоки хотел сесть с ней, но Минато покачал головой.

(Минато)— Ты со мной. Ей сейчас нужен кто-то взрослый. Ты сам ещё ребёнок.

Хоки ничего не ответил. Он посмотрел на окна своей квартиры — грязные, с трещинами. Там, внутри, Хана плакала. Химат молчал. А из подъезда выносили какие-то вещи в чёрных пакетах — вещи, которые никогда не были их домом.

В машине, Хоки сидел и смотрел в окно. Мимо проплывали чужие улицы, чужие дома, чужие люди. И только маленькая ладошка Лили, которую она прижимала к стеклу фургона, была своей.

Он не плакал. Он не мог.

Потому что где-то глубоко, в той части души, где поселился Киото, тихо звенело стекло. И голос без эмоций шептал:

"Ты сделал правильный выбор, Хоки. Они больше никогда тебя не тронут. Никто из них".

Хоки закрыл глаза.

Впереди был детский дом. Но впервые за долгое время это слово не звучало как приговор.

Оно звучало как начало.

Детский дом "сосновая роща" находился на окраине города, за железнодорожной веткой, где асфальт кончался и начиналась разбитая грунтовая дорога. Серое трёхэтажное здание с облупившейся штукатуркой напоминало скорее старую школу, чем приют. Вокруг — чахлые сосны, редкие, больные, с обломанными ветками. Такие же, как дети, которые жили внутри.

Фургон остановился у кованых ворот. Водитель заглушил двигатель, и в наступившей тишине Хоки услышал, как где-то за забором смеются дети. Громко, неестественно — тем смехом, который появляется, когда больше нечем заняться.

(Минато)— Выходим, — сказал он.

Хоки выбрался из машины. Ноги затекли, рёбра болели при каждом вдохе, но он старался держаться прямо. Из второго фургона вывели Лили. Девочка уже не плакала — глаза сухие, опухшие, в руке она сжимала ту самую куклу без головы, которую Хоки нашёл когда-то на помойке и отдал ей. "Она не без головы, — сказала тогда Лили. — У неё голова просто спряталась".

Рядом, в сопровождении незнакомой женщины в сером пальто, стоял Аки. Одиннадцать лет, в слишком больших джинсах, которые вечно спадали. Увидев Хоки, он дёрнулся, но женщина крепко держала его за плечо.

(Аки)— Хоки! — крикнул мальчик.

— Хоки, они забрали меня из класса! Прямо с урока математики! Я даже портфель не взял!

(Хоки)— Всё нормально, — он подошёл к брату и положил руку ему на голову.

— Мы вместе. Слышишь? Мы вместе.

В этот момент дверь приюта открылась.

На пороге стояла женщина лет сорока — высокая, худая, с острыми чертами лица и гладко зачёсанными чёрными волосами. Белый халат поверх тёмной водолазки, на ногах — строгие лодочки. Она смотрела на прибывших без улыбки, изучающе, как смотрят на товар, качество которого нужно оценить за секунду.

(Минато)— Аика — мужчина шагнул вперёд и слегка поклонился.

— Четверо детей по решению временного предписания. Я направлял вам документы час назад.

(Аика)— Видела, — голос у неё оказался сухим, без единой эмоциональной ноты. — Хоки, пятнадцать лет. Аки, одиннадцать. Лили, пять. И… — она сверилась с планшетом

— третьего нет? Там было четверо.

(Минато)— Только трое, — поправил он. — Хоки, Аки, Лили. Третий — это… это Хоки. Вы, наверное, посчитали дважды.

Аика поджала губы — ей не понравилось, что её поправили.

(Аика)— Заходите. Оформление займёт час. Детей распределим по корпусам.

(Хоки)— По корпусам? — переспросил он. — То есть… раздельно?

Аика наконец перевела взгляд на него. Оценила синяки, ссадины, трещину в ребре, которую не видно, но которая ныла. Ничего не сказала о них. Ни "бедный мальчик", ни "как тебя так". Только:

(Аика)— У нас раздельное проживание по возрасту. Младшие — во втором корпусе. Старшие — в первом. Это правило.

(Хоки)— Но они же мои брат и сестра, — он почувствовал, как внутри поднимается что-то горячее, то самое, что он уже ощущал на стройке.

— Мы не можем быть порознь. Лили боится спать одна. Аки…

(Аика)— Аки привыкнет, — перебила женщина.

— Как и все. У нас здесь не семья, Хоки. У нас здесь порядок. Правила написаны не для того, чтобы их нарушать.

Она развернулась и зашагала внутрь, не оглядываясь. Цоканье каблуков по кафельному полу звучало как метроном — отмеряло время, которое Хоки ещё мог быть рядом с братом и сестрой.

Коридоры приюта пахли дешёвым мылом, хлоркой и чем-то сладковатым, приторным — возможно, средством от насекомых. Стены выкрашены в бледно-зелёный, тот цвет, который должен успокаивать, но на деле вызывает тошноту. На втором этаже — спальни. Двери с номерами, без имён.

(Аика)— Лили — комната 7, второй корпус, — она ставила галочки в планшете. — Аки — комната 12, он же первый корпус, этажом выше. Хоки — корпус один, комната 3.

(Хоки) —почему Лили второй корпус? Она же наша сестра... Может можно как-то?

(Аика)— Я уже сказала: по возрасту. До десяти лет — второй корпус. Старше — первый. Или ты считаешь себя младше?

Вопрос был провокацией. Хоки промолчал.

Лили вдруг заплакала — негромко, почти беззвучно, но плечи её задрожали. Она уткнулась лицом в бок Хоки и обхватила его руками за талию.

(Лили)— Не отдавай меня, — прошептала она.

— Хоки, пожалуйста. Я боюсь. Там чужие.

(Хоки)— Я рядом, — он погладил её по голове, хотя сам уже понял: рядом не получится.

— Я всегда буду рядом. Просто… мы будем в разных комнатах. Но я приду к тебе. Обязательно.

(Лили)— Не придешь, — всхлипнула девочка.

— Тётя злая. Она не пустит.

(Хоки)— Пустит, — соврал он.

Аки стоял в стороне и смотрел на всё это с каменным лицом. Он не плакал. Аки вообще редко плакал — с тех пор, как пару лет назад Химат разбил его любимую машинку о стену. Тогда Аки понял: слёзы не помогают. Они делают только больнее.

(Аки)— Я справлюсь, — сказал он тихо, глядя куда-то в пол.

— Ты не волнуйся.

(Хоки)— Я знаю.

Он не знал. Он ничего не знал.

Оформление заняло полтора часа. Минато уехал, пообещав навещать. Аика ушла в свой кабинет, оставив детей на попечение молодой воспитательницы с писклявым голосом — её звали Юки. Она попыталась улыбнуться Лили, но улыбка вышла фальшивой, как пластиковый цветок.

(Юки)— Пойдёмте, я покажу ваши комнаты.

Корпус для младших находился в противоположном крыле здания. Там было шумно — дети носились по коридорам, кричали, кто-то плакал, кто-то смеялся. В воздухе пахло кашей и ещё чем-то кислым.

В комнате Лили стояли четыре кровати. На одной из них, поджав ноги, сидела девочка с короткой стрижкой и внимательными, слишком взрослыми глазами. Увидев новенькую, она не поздоровалась. Просто спросила:

(???)— Тоже от родителей?

Лили кивнула.

(???)— Тогда привыкай, — девочка отвернулась к стене.

— Здесь никто не будет тебя жалеть.

Хоки хотел войти следом, но Юки загородила проход.

(Юки)— Только дети. Родственникам вход запрещён.

(Хоки)— Я не родственник - я брат. Это разные вещи?

Юки растерянно моргнула и ничего не ответила.

Аки повели этажом выше. Его комната оказалась ещё мрачнее — обои в пятнах, окно заклеено скотчем. Три кровати. На одной, развалившись, лежал мальчик лет двеннадцати с наголо бритой головой. Другой — постарше, худой, с длинной чёлкой — сидел на подоконнике и грыз ногти.

(Рё)— О, свежее мясо, — лысый усмехнулся.

— Ты кто?

— Аки, — ответил мальчик, стараясь, чтобы голос не дрожал.

(Рё)— Аки значит, — протянул лысый.

— Я — Рё. Это — Дзюн. У нас тут правила простые: не воруй, не ябедничай. Понял?

Аки кивнул.

(Рё)— Скажи "понял, Рё-сан", — вмешался Дзюн с подоконника.

— Понял, Рё-сан, — тихо повторил Аки.

Рё довольно ухмыльнулся. Дзюн сплюнул в окно.

Хоки увели в первый корпус — туда, где жили подростки от четырнадцати до семнадцати. Коридоры здесь были тише, но напряжение чувствовалось острее. Здесь не кричали. Здесь смотрели косо.

Комната 3 оказалась угловой, с одним маленьким окном, выходящим на ту самую чахлую сосну. Три кровати, один стол, один шкаф. На дальней кровати спал парень, укрывшись одеялом с головой. На средней — сидел другой, с планшетом в руках, и не поднял глаз, когда Хоки вошёл.

(Хоки)— Привет.

Тишина.

(Хоки)— Я спросил: привет.

Парень с планшетом медленно поднял голову. У него были зелёные, холодные глаза и тонкие губы, сложенные в полуусмешку.

(Тайра)— Привет, — ответил он наконец.

— Только здесь не принято здороваться. Принято молчать и не отсвечивать. Тебя как зовут?

— Хоки.

(Тайра)— Хоки значит. Я — Тайра. А вон тот, спящий — Сора. Сора не разговаривает, так что не трать время. А я разговариваю, но не со всеми.

(Хоки)— Я понял, — сел он на свою кровать — третью, свободную, у стены. Матрас продавлен, простыня серая, пахнет чужим телом.

(Тайра)— Ты новенький, — продолжал он, не отрываясь от планшета.

— Значит, готовься. Первые две недели тебя будут проверять на прочность. Рё из второго корпуса? Он тут главный шутник. Дзюн — его тень. Ещё есть братья Хару и Кэндзи — эти постарше, с ними лучше не связываться. И Нацу — девчонка, но она страшнее всех парней вместе взятых.

(Хоки)— Я не боюсь.

Тайра наконец отложил планшет и посмотрел на него в упор.

(Тайра)— Все боятся, Хоки. Просто одни признаются, другие — нет. Ты из тех, кто не признаётся. Я прав?

Хоки не ответил.

За окном стемнело. Сосна скрипела под ветром, где-то в коридоре хлопнула дверь, и женский голос крикнул: "Отбой через десять минут!" Лили осталась в чужой комнате с чужой девочкой, которая не умеет жалеть. Аки — с Рё и Дзюном, которые только что назвали его «свежим мясом».

А Хоки лёг на продавленный матрас, уставился в потолок и подумал: "Киото. Ты здесь?"

Тишина. Ни стеклянного звона, ни холодного дыхания. Только гулкая пустота, какая бывает в местах, где никто не хочет оставаться.

"Ты же сказал, что приходишь, когда я на грани, — подумал Хоки. — А сейчас разве не грань?"

Ответа не было.

Или был — в том, как внезапно за окном треснула ветка, хотя ветер уже стих.

Хоки закрыл глаза. И впервые за долгое время — не позвал. Потому что понял: Киото не спасёт от одиночества. Киото — это когда уже почти мёртв. А Хоки был жив.

И это было хуже всего.