Глава 2 — Стеклянный звон

Сырой воздух заброшенной стройки пах гарью, прелой листвой и медью. Кровь смешалась с пылью на разбитой бетонной плите, куда они его швырнули.

Хоки уже не чувствовал боли. Точнее, она стала чем-то фоновым — глухим, далёким гулом, как поезд, уходящий в тоннель. Он лежал на боку, поджав колени к животу, и сквозь пелену в глазах видел только свои дрожащие пальцы. На них была чужая кровь. Или его собственная — уже не важно.

Это конец, — подумал он удивительно спокойно. Сознание угасало, как дешёвая лампочка: ещё секунда мерцания, и всё поглотит тьма.

Но в тот самый миг, когда последний осколок света должен был погаснуть, тишина надломилась.

Она не треснула — она порвалась, как ткань под ножом. В ушах Хоки вдруг отчётливо, неестественно громко зазвенело стекло. Тысячи невидимых тарелок, разбивающихся одновременно.

Над ним нависла тень. Но не человеческая — слишком высокая, слишком толстая, пропитанная мхом и унынием.

(Киото) — Хоки. Голос был везде. В бетоне, в воздухе, в собственной крови Хоки.

(Киото)— Ты меня звал.

Это был не вопрос. Утверждение.

Воздух похолодел на десять градусов. Из разбитой груди Хоки вырвался хрип — не то рыдание, не то смех.

Киото опустился на корточки. Существо из мира, где нет ни жалости, ни времени, вдруг коснулось щеки подростка длинными холодными пальцами. В них не было тепла. Но было что-то другое. Что-то, отчего разорванные связки начинали срастаться, а кровь переставала течь.

(Киото)— Тихо. И в этом слове не было утешения. Это был приказ самой реальности.

(Киото)— Ты ещё не умер, Хоки. Я не позволил.

Всё болело, дышать было очень трудно, привкус крови был на вкус как металл, который ещё смешался с пылью. Мир вокруг дрожал. Заброшка, бетонные плиты — всё пошло рябью, как отражение в пруду, в который бросили камень.

— Я всё видел, — сказал Киото. Его голос не дрожал. Вообще никак не менялся — ровный, безжизненный, словно запись. — Я был здесь. Ждал, когда они уйдут.

Хоки с трудом разлепил губы. Из горла вырвался хрип:

(Хоки) — Ты… мог помочь… раньше…

(Киото) — Мог. — Он опустился на корточки. Его лицо оказалось вровень с лицом Хоки. Близко. Очень близко. Запахло мокрой глиной и лесом.

(Киото) — Но тогда бы ты не понял.

(Хоки) — Чего? — Губа его дрогнула от подступающих слёз. Он не плакал, когда его били. Не плакал, когда треснуло ребро. А сейчас слёзы потекли сами — от бессилия, от несправедливости, от того, что единственное существо, которое могло его спасти, просто смотрело.

(Киото)— Того, что ты один и всегда был один. Даже я — не с тобой. Я прихожу, когда ты на грани. И не раньше.

Существо вытянуло руку. Длинные черные пальцы замерли в сантиметре от лица Хоки. Не касаясь. Просто — предлагая.

(Киото)— Я могу убить их. Тихо. Или громко — как ты захочешь. Они не успеют даже испугаться. Или успеют. Я сделаю так, чтобы их последние минуты длились вечность.

Хоки перестал дышать.

Не от боли — от того, что внутри вдруг разлилось что-то горячее. Сначала он подумал — ненависть. Но нет. Это было старше. Это была жажда. Чистая, первобытная, как у зверя, который почуял кровь.

(Хоки)— Сделай это, - и сам испугался своего голоса. Он звучал чужим. Взрослым. Злым.

Киото не двинулся.

(Киото) — Ты уверен? Если я сделаю это — назад дороги не будет. Ты станешь другим.

(Хоки)— Они меня чуть не убили. — Слёзы всё текли, но теперь от злости.

— Они смеялись. Они… они сказали, что я никто. Что меня никто не ищет. Что если я сдохну — никто даже не заметит.

(Киото)— Это правда. Никто бы не заметил.

Хоки всхлипнул. Грязной, разбитой рукой он вцепился в землю — в бетонную крошку, в пыль, в осколки стекла. Пальцы сжались так сильно, что ладонь порезалась. Боль пришла резкая, настоящая — и отрезвила.

Он посмотрел на свою руку. Кровь капала на серый бетон. Маленькие красные точки.

«Они оставили бы меня здесь умирать», — подумал он. — «А я сейчас думаю не о том, как выжить. Я думаю о том, как их убить».

(Хоки)— Киото, — позвал он тихо.

(Киото) — Да.

(Хоки)— А если я не хочу становиться другим?

Наступила тишина. Такая плотная, что заложило уши.

Киото медленно убрал руку. Его лицо — застывшая маска — вдруг… смягчилось? Нет. Просто стало иным. Более человеческим, что ли.

(Киото)— Тогда, я отнесу тебя в больницу. А потом мы придумаем что-нибудь ещё.

(Хоки)— Почему ты не заставляешь меня? — прошептал он.

(Хоки)— Почему ты просто… не сделаешь это сам?

(Киото)— Потому что ты — не я. Ты человек. А люди должны выбирать сами. Даже если выбирают страдание.

Существо наклонилось и легко, почти невесомо, подхватило Хоки на руки. Тощий мальчик с перебитыми рёбрами вдруг показался в этих руках маленьким, как котёнок.

(Киото)— Я убью их, если ты скажешь. Слово — и их не станет.

Хоки прижался щекой к холодной груди существа. Пахло грозой и чем-то далёким, звёздным.

(Хоки) — Не сейчас, — прошептал он. — Просто… не сейчас.

Он закрыл глаза и позволил себя нести. А в голове билась одна мысль: «Почему я отказался? Почему? Они же заслужили».

И где-то глубоко, на самом дне души, Хоки знал: он спросит себя это снова. И снова. Пока однажды не даст другой ответ.

Киото шёл вперёд, не оглядываясь. Но его губы — те самые, что обычно не выражали эмоций — дрогнули в едва заметной усмешке.

«Ты сделаешь правильный выбор, Хоки, — подумал он. — Когда придёт время. Они всегда делают».

В приёмный покой Киото принёс Хоки ближе к вечеру. Двое парней с кастетами успели убежать, но лицо ребёнка запомнил бы и слепой: разбитые губы, фингал под левым глазом, кровь, засохшая на подбородке и на вороте школьной рубашки.

Кабинет мистера Хвана находился в самом конце больничного коридора, там, где лампы горели через одну, а батареи еле давали тепло. Дверь с облупившейся белой краской и номером, который кто-то давно заклеил пластырем, открывалась внутрь с противным скрипом — будто жаловалась, что её тревожат.

Пахло в кабинете смесью хлорки, старой бумаги и дешёвого растворимого кофе. Иногда — если ветер дул с нужной стороны — добавлялся запах лекарств из соседней процедурной: йода, перекиси, чего-то горького и больничного.

Мистер Хван, дежурный врач, осматривал его уже пятнадцать минут. Пальцы осторожно скользили по рёбрам — слева явно трещина, может быть, даже перелом. Правая рука вывернута, связки растянуты. Гематома на скуле, сотрясение — это точно. Парень лет пятнадцати, а выглядит так, будто его грузили камнями.

(Хван)— Голова кружится? — спросил он, заглядывая в зрачки.

— Немного, — тихо ответил Хоки. Голос сиплый.

(Хван)— Тошнит?

(Хоки)— Нет.

Врач кивнул, записывая что-то в карту. Потом отложил ручку и посмотрел мальчику прямо в глаза.

(Хван)— Хоки, я должен позвонить твоим родителям. Ты поступил с серьёзными травмами, и по закону я обязан сообщить.

Мальчик, который до этого лежал относительно спокойно, вдруг дёрнулся, попытался сесть и тут же зашипел от боли в рёбрах.

(Хоки)— Нет! — выдохнул он. — Пожалуйста. Не надо им звонить.

(Хван)— Хоки, это не обсуждается. Твоя мать должна знать, где ты и в каком состоянии.

(Хоки)— Она скажет ему, — почти простонал мальчик.

— А он…

Он замолчал, и в этой тишине мистер Хван услышал то, чего не было в словах. Страх. Настоящий, животный, тот, который не появляется от случайных ударов во дворе.

(Хван)— Отчим? — осторожно спросил врач.

Хоки опустил голову. Кивнул. Один раз, едва заметно.

(Хоки)— Он меня убьёт.

Мистер Хван положил руку ему на плечо. Хоки вздрогнул.

(Хван)— Расскажи мне, — тихо попросил врач.

(Хоки)— Нечего рассказывать. — Мальчик отвернулся к стене.

— Он пьёт. Иногда работает. Мать при нём как мышка.

(Хван)— А в полицию?

(Хоки)— А кто поверит? — Хоки усмехнулся, и от этой усмешки, кривой и горькой, мистеру Хвану стало не по себе.

Врач молчал. Смотрел на разбитое лицо, на ссадины на костяшках — мальчик пытался защищаться, это видно. На синяк под глазом, который станет фиолетовым к утру.

(Хван)— Хоки, я не могу не сообщить родителям, — сказал он наконец. — Это закон. Но я могу сообщить не только им.

Мальчик повернул голову.

(Хван)— У меня есть знакомый в инспекции по делам несовершеннолетних. Мы с ним вместе учились. Если ты разрешишь, я позвоню ему до того, как наберу твою мать. Пусть приедет. При тебе.

В глазах Хоки мелькнуло что-то похожее на надежду — и тут же погасло.

(Хоки)— А если он не поверит? Или если отчим сделает вид, что всё хорошо? Всегда так делают. Улыбаются врачам. А потом дома…

(Хван)— Тогда я сам приеду к тебе, — твёрдо сказал Хван. — Не как врач. Как человек, который видел твои рёбра на рентгене и твой страх в глазах. Этого иногда достаточно.

Мальчик долго молчал. Потом кивнул.

(Хоки)— Звоните, — прошептал он. — Только маме сначала. Если она сама приедет без него…

Старый друг из инспекции поднял трубку после второго гудка.

— Минато — сказал Хван устало. — У тебя есть час. Приезжай в приёмный покой. Ребёнок тут один, избит в хлам. Говорит, дома хуже, чем на улице. Я хочу, чтобы ты это услышал из его рта, пока взрослые не приехали и не начали делать счастливые лица.

Врач вернулся в палату, сел на стул у койки и взял мальчика за руку. Тот не отдёрнул. Только сжал чужие пальцы — слабо, по-детски, будто это был последний якорь в мире.

(Хван)— Всё будет хорошо. Спи.

Хоки закрыл глаза. И, наверное, впервые за долгое время — поверил.

Мистер Хван сидел за столом, подперев голову рукой, и смотрел на телефон. Тот самый звонок матери Хоки всё ещё не был совершён. Светильник жужжал, тени ползали по стенам, и казалось, что сама комната затаила дыхание — ждёт, когда врач сделает выбор, после которого пути назад уже не будет.

Кабинет дежурного врача был местом, где принимали решения. И каждое из них, даже самое маленькое, оставляло здесь свой след — царапиной на столе, пятном на стене, трещиной на стекле часов.

Хоки заснул почти сразу на твёрдой кушетке, мистер Хван укрыл его мягким пледом. Сам же врач сидел почти всю ночь за столом перебирал документы, заполнял карты пациентов, но всё же больше всего он думал над своим вопросом как же собраться с мыслями и позвонить матери Хоки?

Белый халат врача, холодный блеск инструментов, стерильный запах — и вдруг Хоки проваливается в пустоту. Он лежал, отвернувшись к стене, избитый до состояния тряпичной куклы: рассеченная губа, кровоподтеки на скулах, руки в пятнах. А когда веки сомкнулись, стены кабинета исчезли — начался ад. Осознанный кошмар в котором он вновь и вновь видел Кио и Кенту. Ситуация вновь повторилась избиение, привкус крови смешанная с пылью, боль в рёбрах. Киото... Он снова появился...

Всё вокруг замерло, Кио и Кента застыли как статуи. Киото начал медленно приближаться к Хоки, с каким-то старым папирусом и шариковой ручкой в руках.

(Киото)-Так что, ты решил Хоки? Мне убить их? Одно твоё слово и ты их никогда больше не увидишь.

(Хоки)-Убей их,- Хоки сказал это уверенно. В его голосе было слышно то, насколько сильно он хотел им отомстить.

(Киото)-Ты сделал правильный выбор. Только тебе нужно подписать кое какой контракт.

(Хоки)-Что ещё за контракт? Зачем это всё?

(Киото)-Это нужно для того, чтобы ты если пожалеешь об этом. Не думал что это я тебя подговорил или сделал это против твоей воли.

Киото раскрыл скрученный папирус, на котором были написаны какие-то древние надписи.

(Киото)-Подпись ставить тут. Как только ты её поставишь, так сразу забудешь про этих двух тупых людей, которые посмели обидеть моего друга.

Хоки перестал быть просто обиженным мальчиком в ту секунду, когда его рука, дрожащая, но твердая, легла на папирус. Это была не подпись — это был крик. Он не просто нанимал убийцу; он отдавал монстру остатки своей веры в справедливость, получая взамен право увидеть кровь своих мучителей. Детство кончилось в тот миг, когда Киото улыбнулся и принял плату.

(Киото)-Вот и молодец, а теперь проснись.

(Хоки)-Что?

(Киото)-Просыпайся.

Эти слова — последнее, что осталось от кошмара. Хоки вырвался из тьмы с криком, который застрял в горле, превратившись в хрип. Сердце колотилось

Мистер Хван — само олицетворение порядка в белом халате — стоял у кровати с блокнотом в руке. Его лицо не выражало ни жалости, ни любопытства. Только привычная усталость врача, который видел кошмары слишком часто.

(Хван)— Дыхание рваное, пульс учащен, — констатировал врач, даже не прикасаясь к пациенту.

Но Хоки смотрел не на него. Рядом, с твёрдой кушеткой сидел тот, от кого в кошмаре не спрятаться. Друг из опеки. Его присутствие здесь, в стерильной больничной тишине, было таким же неправильным, как молитва у дьявола. Минато не улыбался. Просто ждал, склонив голову к плечу, и в его глазах отражался тот самый мир, из которого Хоки только что вырвался.

(Минато)-Ты кричал.

(Хоки)-Это был не крик,-соврал Хоки, прижимая руку к груди, где всё ещё бешено колотилось сердце.

(Хван)-У меня скоро приём по записи, поэтому давайте пожалуйста недолго,-сказал он и вышел из кабинета.

(Минато)-Что происходит у тебя в семье? Мне говорили что твои родители на постоянной основе распивают алкоголь. Много раз полицию вызывали. Опека приходила много раз. Почему тогда никто ничего не заподозрил? Только отвечай пожалуйста честно на мои вопросы, я и так узнаю правду. Это будет лучше для тебя.

(Хоки)-Мои родители пьют, у меня есть младший брат и сестра. Над сестрой отчим издевается больше всего,-Хоки рассказывал это так, как будто был готов выложить всю душу, лишь бы ему помогли.

(Минато)-А отчим часто выпивает и издевается над сестрой?,-не отрывая глаз, он параллельно записывал что-то в свой блокнот.

(Хоки)-Часто...

Хоки начал очень жалеть о своих словах, думая что же отчим сделает с ним, когда узнает. Да и в детском доме, условия явно не лучше.

(Минато)-Нужно придти резко с нежданной проверкой к тебе домой. Там же они и попадутся.

(Хоки)-А вдруг они что-то сделают со мной? Если я пойду с вами, они посчитают что это я вас привёл.

(Минато)-Мы скажем что мы от соседей, что поступало с

лишком много жалоб и пришли с внеплановой проверкой.

(Хоки)-Хорошо, я согласен.

Но ему было всё равно страшно, вдруг что-то пойдёт не по плану и его отправят обратно домой. Но деваться уже было некуда.