Глава 2 — Аннигило

2. Лисандр. Аннигило

Над пестрой планетой плывет знаменитый старый бегемот. Он ждет, чтобы поглотить корвет, который переправил нас с Ио на Меркурий.

При длине чуть менее четырех километров по форме этот бегемот напоминает атавистическое копье. Его потрепанный корпус соболиный, как ракушки, которые я собирал с отцом на берегах Лунного моря Безмятежности. В отличие от тех блестящих раковин, он не отражает свет.

Его зовут Аннигило.

Я уничтожаю.

Надеюсь, что уничтожение – это еще не все замыслы Аталантии.

― Большой зверь, – говорит мужчина рядом со мной, словно обсуждая погоду. ― Это оно уничтожило Рею? – Я поворачиваюсь, желая, чтобы это был Кассий, но Кассий погиб, пытаясь предотвратить этот самый момент.

Окраина пришла, чтобы заключить мир с расточительным Центром.

Вместо моего старого друга, наставника и опекуна рядом со мной на мостике ионийского корвета стоит старший сын Ромула ау Раа. Из всех Золотых Окраины только Диомед был признан достойным стать послом для этой непростой миссии. Я считаю, что выбор был сделан правильно. Этот человек обладает авторитетом. В его взгляде сквозит настороженное недоумение. Его темно-золотистые волосы с черными прядями стянуты в узел. Его изрезанное шрамами грубое лицо не назовешь красивым, но, как и его ссутуленные плечи и грубые руки, оно таит в себе тихий, страшный потенциал.

Судя по тому, что он продемонстрировал на Ио, и по тому, с каким почтением к его мастерству отнеслись его товарищи, я считаю Диомеда единственным рыцарем Окраины, равным Кассию в искусстве владения клинком. И всё же он один отказался сражаться с моим другом – даже ценой собственной семьи.

За это Диомед всегда будет пользоваться моим уважением.

― Аннигило был флагманом армады, которая сожгла Рею. Другие тоже внесли свой вклад, – отвечаю я.

― Он отвратителен. Конечно, он родом с Венеры.

― Моего крестного отца никогда не волновало, как что-то выглядит. Только если это работало. – Он усмехается.

Когда я впервые увидел Диомеда, я подумал, что он еще один грубиян, как и многие дуэлянты с Окраины, у которых тестостерона больше, чем мозгов. Я ошибался. Этот человек – загадка, находящаяся где-то между монахом и драчуном из бара. Он делит трапезу со своими Серыми и Черными друзьями. Он никогда не говорит первым и не смеется последним. Когда он рассказывает анекдоты, они обычно звучат в виде грубых, многоточивых реплик. Он может быть очаровательным, нервным и жестоким.

Однако, когда до нас дошли вести о том, что Дэрроу, Севро и Аполлоний ау Валий-Рат расправились с моим крестным отцом на его больничной койке, Диомед не стал ликовать, как его сестра и многие соотечественники. Вместо этого он пришел выразить свое почтение.

Оно было своеобразным утешением.

Я любил своего крестного отца, несмотря на его поступки. Что это – свидетельство личных недостатков или моральный долг любить тех, кто был добр к человеку в детстве, – я, наверное, никогда не узнаю.

― В битве при Церере Аннигило был разбит флагманом Дэрроу почти пополам, – продолжаю я. ― Тем не менее ему удалось уничтожить два новых эсминца Республики и сдержать флот до прибытия подкрепления Картиев. Он прочный.

Он игриво наклоняется вперед.

― Было бы интересно взять его на абордаж.

― Как бы ты это сделал?

Его глаза обводят его орудия смерти.

― Быстро.

Вот он, сухой ум лунатика[1]. Я полюбил этого человека и его молчаливую манеру поведения, но опасаюсь, что его прямолинейная форма честности окажется неподходящей для игр Центра. Как говорила бабушка: «Придворный без Танцующей маски так же уязвим, как претор без доспехов». И всё же Аталантии было бы неразумно недооценивать мастера Окраины. Не прошло и двух месяцев, как он увидел, как его отец пошел на смерть ради чести. Я бы не стал легкомысленно перечить ему.

― Когда Аталантия спросит, сколько времени заняло путешествие, ты скажешь ей, что три месяца, – говорит Диомед.

― Ты не хочешь, чтобы она знала, насколько быстры твои корабли.

― Сила всегда боится скорости. – Его тяжелый взгляд ищет меня. ― Ты исповедуешь желание сделать Золотых едиными. Мы не дураки. Мы знаем, что Аталантия обернется против нас, когда у нее будет преимущество. Гелиос и совет считают, что ты сможешь убедить ее не предпринимать... необдуманных действий.

― А что думает Дидона? – Он не обращает на это внимания. ― Я сделаю всё, что в моих силах. Даю вам слово.

― Моя мать считает, что это уловка, чтобы ты мог захватить трон. Но запомни: мы не будем принимать участия в избрании короля.

― В этом я тоже даю вам слово.

Я говорю серьезно, и, кажется, Диомед мне верит.

Будь проклято мое наследство. Всё, что имеет значение, – это то, что мы прекратим беспорядки, будоражащие миры. Золотые остаются единственными надежными миротворцами. Но не сейчас, когда сами Золотые разделены. Чтобы победить Дэрроу, мы должны залечить раны между Окраиной и Центром. Ради этого я пожертвовал Кассием. Ради этого я готов пожертвовать собой. Но готова ли Аталантия пожертвовать собой ради чего бы то ни было?

Сомневаюсь.

― Его слово, – раздается низкий голос. Из главного отсека к нам присоединяется его сестра Серафина. ― Мы не понаслышке знаем, насколько оно переменчиво. Сальве[2], Акципитер Вега.

Она наклоняется ко мне, чтобы ласково похлопать пилота по плечу. Наш пилот, Вега, – ребенок с древними глазами. На Окраине считают, что лучшие пилоты начинают летать в десять лет и заканчивают в двадцать. Веге еще нет и двенадцати лет.

Мой собственный пилот, Пита, суеверна по отношению к Синим Окраины и до сих пор не избавилась от ужаса перед лунатиками после того, как их тайная полиция Криптеи пытала ее. Вполне понятно. Поэтому на время путешествия она уединилась в моей каюте, смотрит венерианские голофильмы пятидесятилетней давности и ест медитационные грибы, подаренные ей бабушкой Диомеда, Геей.

В моей памяти эхом отдаются звуки рояля Геи. Возможно, Аталантия узнает, играл ли я на нем в детстве, и как я мог забыть. Внутри меня есть бездны, которые я не могу исследовать. Скрытые истины, или ложь, или зло, которое мой мозг спрятал в тени, чтобы защитить себя. Что скрывается под тенью? Если это конструкция моей бабушки, Аталантия узнает.

― Мы должны доверять ему так же мало, как этой шлюхе Центра, – говорит Серафина своему брату. Ее глаза оценивают меня. ― Даже меньше. По крайней мере, у нее кровь солдата, а не политика.

― И солдаты по умолчанию более благородны? – спрашиваю я.

Она моргает и поворачивается к Диомеду.

― Если мне придется и дальше делить воздух с этим порождением Центра, я его кастрирую. – Она смотрит мне между ног и поднимает зазубренную бровь. ― Если это будет анатомически возможно.

В конце нашего совместного путешествия я обнаружил, что мне необычайно стыдно за свое первоначальное влечение к этой порочной женщине. При ближайшем рассмотрении я обнаружил, что у нее мало добродетелей, которые я уважаю, – терпение, благоразумие, милосердие, смирение, сострадание. А те добродетели, которые у нее есть, – честность, преданность, смелость – искажены ее природной склонностью: дьявольским голодом.

Но мое влечение всё еще сохраняется. Полагаю, это заслуга десятилетней разлуки с представителями своего вида. Либо у меня обнаружилась скрытая предрасположенность к диким существам, и я на всю жизнь обречен своим пристрастием к не по годам развитым женщинам.

― Если нечем дышать, задержи дыхание, – бормочет Диомед своей сестре.

― Нас здесь не должно быть, – настаивает она. ― Мы не послы. Я должна быть с передовыми отрядами, а ты у Люкса во главе легионов. А не с глазу на глаз с сибаритами[3]

Диомед разминает челюсть.

― Мы те, кем нас просят быть наши лидеры, – отвечает он.

― А если бы они снова велели тебе чистить уборные?

― Тогда я был бы любим всеми Бурыми. И молился бы, чтобы повара не слишком часто подавали на ужин венерианскую еду.

На это она фыркнула.

― Это не бесчестье, Сера. Меня выбрал совет, чтобы я представлял Окраину. Тебя выбрал консул. Это честь.

― Даже если ты не веришь в эту войну? – Ее брови поползли вверх. ― Ну, не волнуйся, брат. Сомневаюсь, что ты много увидишь. Проклятая честь Люкса. Послал Раа, когда хватило бы и Медного. Мы будем заложниками, даже если эта бродяжка Центра решит, что хочет заключить с нами союз, прежде чем воткнет нам в спину лезвие.

― Я скорее думаю, что это будет яд, – отвечает Диомед.

Серафина гладит брата по щеке.

― В любом случае, ты будешь прекрасным заложником. Ты так хорошо выполняешь приказы.

Она отходит назад, чтобы присоединиться к солдатам сопровождения.

― Центр не такой, как Окраина, – говорю я после ее ухода, тщательно подбирая слова. Диомед презирает только одну вещь больше, чем сплетни. ― Кровь пузырится от пролитого вина.

― Ты беспокоишься, что Серафина спровоцирует кого-нибудь на дуэль.

― Вообще-то, всех.

― Она жестока, но не глупа. Она возражает мне.

― А если Дидона даст ей указания, противоречащие твоим собственным?

Он игнорирует мое замечание, но я знаю, что оно задевает за живое. В то время как Диомед представляет совет лун Газовых Гигантов, у его сестры есть только один хозяин – ее мать. А Дидона совсем не настроена на примирение с родом Гриммусов. В конце концов, они вместе с Шакалом с Марса организовали интригу на первом триумфе Дэрроу, где были зарезаны старшая дочь Дидоны и ее свекор.

Дидона не забыла, как и Диомед.

Он смотрит на Аннигило.

― Мой отец однажды сказал, что любой интересный человек находится в состоянии войны с самим собой, и поэтому его можно описать всего двумя словами. Какими же словами можно описать Аталантию?

― Бархатная пила. – Он ничего не говорит в ответ. ― У Аталантии дикий мозг и невероятно заразительная харизма. Ей не мешают ни вина, ни сомнения. Она не знает полумер. Она социальный стратег, герпетолог, скульптор, смешливая, виртуозная женщина, влюбленная в звук собственного голоса и убежденная, что красота – это вершина существования в любой форме. – Я не говорю о ее пороках. С его стороны было бы неприлично спрашивать, поэтому он и не спрашивает.

Он позволяет молчанию затянуться, а затем смотрит на меня.

― Знаешь ли ты, чему я научился после смерти отца?

Я жду, что он мне скажет.

― Не говорить лишнего.

Подвергаясь воздействию суровых стихий Ио, Ромул растратил драгоценный воздух на свои последние прокламации и так и не смог добраться до гробницы своего предка Акари.

Я проглатываю свой ответ.

Задумавшись, Диомед оглядывается на корабль Аталантии. После некоторого раздумья он произносит:

― Ты – законный наследник Дома Луны и унаследуешь всё, что останется от его владений. – Он имеет в виду корабли, легионы, клятвы, которые, без сомнения, перешли к Дому Гриммусов. Любое наследство, которое мне причитается, дорого обойдется Аталантии. ― Будет ли она видеть в тебе союзника или соперника?

Я не знаю.

Я начал этот путь, полагая, что смогу образумить своего крестного отца. Он всегда был благоразумен, но теперь он мертв. Аталантия как диктатор гораздо более непредсказуема.

Десять лет изменили меня. А изменили ли они ее?

Хотя Аталантия принципиально не любила детей, она сделала исключение для своего племянника, Аякса, и для меня, сына ее лучшей подруги и наследника ее наставника. Я был любимцем Аталантии, потому что, в отличие от Аякса, завоевал расположение единственного из Средних Цветов, которого Аталантия когда-либо уважала, – Глирастеса из Гелиополиса. Гибрид архитектора и физика, Глирастес был величайшим мастером-создателем за многие века и законодателем вкусов целой эпохи. И потому что бабушка выбрала меня единственным преемником Мысленного взора[4], секреты которого Аталантия всегда жаждала получить.

Несмотря на эту привязанность, ничто из моего детства с Аталантией – ни наши вечера в Опере Гипериона, ни наши совместные критические разборы выставок Виолетты, ни даже наша взаимная привязанность к конному спорту – не могло избавить меня от подозрения, что я для нее не более чем кукла, которую она наряжает и расхаживает вокруг.

Стыдно признаться, но я позволял ей это. Когда мои родители умерли, а Айя часто бывала в отъезде, я обнаружил, что готов пойти на многое ради доброго слова.

Аталантия давала их так много, бабушка – так мало.

И всё же одна из аксиом Октавии преследует меня: «Бойся тех, кто ищет твоего общества ради собственного тщеславия. Как только ты затмишь их в зеркале, это будет уже не то зеркало, которое они разобьют».

Я не стремлюсь к власти. Но убедить в этом Аталантию – совсем другое дело.

― Не могу сказать, как она отреагирует, – наконец отвечаю я. ― Но пока на моем лице нет шрама, я не могу ничего унаследовать. – Я прикусываю внутреннюю сторону щеки. ― Ты боишься?

― Встретиться с Аталантией? Условно. – Он делает паузу. ― Увидеть дядю снова? Безусловно.

Я тоже немного волнуюсь перед встречей с Рыцарем Страха.

[1] Ориг. Moonie – лунатики, т.е. употребляемо к жителям лун (спутников) на Окраине

[2] Salve (лат.) – междометие, означающее «привет», «здравствуй»

[3] Сибарит – праздный, избалованный роскошью человек.

[4] Ориг. Mind’s Eye – мысленный взор, глаз разума, око разума