Глава 1 — ЧАСТЬ I. ОЗОРСТВО. До Долины
ЧАСТЬ I. ОЗОРСТВО
Последний же был – из железа,
Худшие руды, и в него ворвалось, нимало немедля,
Все нечестивые.
Стыд убежал, и правда, и верность;
И на их место тотчас появились обманы, коварство…
Овидий «Метаморфозы», 1.129-34
1. Дэрроу. До Долины
Я стою среди слепых. Затуманенные глаза на измученных солнцем лицах смотрят на солнце, на каменные обелиски, на скудные кубики белка, зажатые в мозолистых руках, на своего лидера, который привел их в это проклятое место, и не видят ничего, кроме тьмы. Их сетчатки сожжены снарядами наших врагов.
Они тянутся, чтобы прикоснуться к моему красному плащу, как будто он их исцелит. Это Алые, Серые, Бурые, Медные и те немногие Черные, которые не прислушались к призыву своей королевы вернуться на Землю. Легионеры пережили засаду Рыцаря Страха в Западном Ладоне, но стали 2301 жертвой, которых мы должны продолжать кормить, снабжать медицинской помощью и защищать. Зачем Атласу ау Раа убивать, если увечья приносят свои плоды? Мои люди смотрят на живых жертв с отчаянием. Другие отворачиваются, словно взгляд на них может повлечь за собой ту же участь.
Капля за каплей это очерняет пигмент наших душ.
Я наклоняюсь перед Серым с двумя прижженными обрубками ног.
― Ты выглядишь так, словно оказался между Телеманусом и кружкой виски, легионер.
― Боюсь, что так, сэр. Я бы вернулся в бой, будь у нас снаряжение.
Будь он Золотым или Черным, он бы вернулся в бой уже к концу месяца, но мы не можем тратить почти иссякший запас протезов на обычную пехоту. Плохое вложение. Когда-то я думал, что главный грех войны – это насилие. Это не так. Самый большой грех в том, что она требует, чтобы хорошие люди становились практичными.
― Я всё еще вижу это, сэр. Как призрачный хвост. – Серый протирает глаза, вспоминая огненную вспышку Рыцаря Страха. ― Ярко, как день. Не могу сомкнуть глаз.
― Мы оба. Но когда ты в следующий раз откроешь глаза, то увидишь Марс. Ты из Ипполита, да?
― Родился и вырос в нефритовом городе, сэр.
― Тогда скоро мы будем делить там устрицы и сигары. Обещаю. – Я похлопываю его по плечу, бормочу что-то несущественное и иду дальше. Я останавливаюсь перед старым Алым, на плечи которого, несмотря на жару, накинуто тонкое одеяло. Лысый, если не считать полумесяца тонких седых волос, он с привычной легкостью вращает сигарету. Его глаза мелькают туда-сюда, когда он понимает, что я здесь. Он делает резкий вдох.
― Это вы? – Он протягивает руку. Я беру ее в свою. Его сигарета начинает трястись от нервов. Я кладу свою руку на его и прошу женщину бросить мне зажигалку с кольцом. Конец сигареты окутывается дымом, когда я даю старому Алому прикурить и бросаю зажигалку обратно.
― Похоже, у тебя был трудный день, – говорю я.
Он делает глубокую затяжку. Его рука выпрямляется.
― Я Алый, сэр. Большую часть жизни был слепым. Я прекрасно справлюсь. Если есть другие рты, которые нужно кормить, не беспокойтесь обо мне. Я не умираю.
Его акцент...
― Из какой ты шахты, легионер?
Он усмехается.
― Так уж вышло, что из вашей.
― Ликос? – Я изучаю его лицо. Морщинки вокруг его глаз испещрены укусами кровавых мух. ― Как тебя зовут?
― Вы не узнаете меня, сэр? – Он делает еще одну затяжку из своей сигареты. Она светится, быстро разгораясь. Его рука держит ее так же, как в день смерти Эо, – между безымянным пальцем и мизинцем. Я чувствую дуновение ветра из глубинных шахт. Запах ржавчины и пойла. Эхо смеха Эо. Прошло много времени.
― Даго, – шепчу я. ― Даго из Гаммы. – Неужели это тот самый проходчик, которого я боготворил и ненавидел в детстве? Человек, который научил меня значению поражения? Человек, завоевавший тридцать два лавра? Теперь здесь, на Меркурии, в моей армии. Пятнадцать лет спустя. А ему кажется, что прошло сорок. Его возраст заставляет меня чувствовать годы.
― Во плоти, черт возьми, сэр. – Он дрожит от раны, но умудряется улыбнуться. Зубов осталось немного.
― Что ты... Как давно ты...
― С Марса, сэр. Пять лет.
― И ты никогда не думал найти меня.
― Человек не дерьмо, если он не ссорился с проходчиком, который положил глаз на лавры[1]. – Его смех переходит в кашель. ― Но теперь они у вас есть, сэр. Чертовски хорошо.
― Сэр. – Феликс, мой неиспорченный Золотой телохранитель, появляется позади меня. Выходец из второстепенного дома, приписанного к Дому Августусов, он – мрачный циник. Ему чуть больше сорока, и он не питает особой любви к Низшим Цветам. Но он предан моей жене, и он марсианин. В наши дни нет более надежной породы. Еще две дюжины Золотых телохранителей возвышаются чистые и сильные, как боги, на краю моря слепых. Вершина и отбросы человечества. Я чувствую вину за то, что выбрал для защиты вершину, а не своих людей. Практичность, опять же. ― Ваш шаттл готов к отлету. Ваш... попутчик становится всё беспокойнее.
Я хочу остаться, расспросить Даго о тысяче вещей, но не могу. У меня и так едва хватает времени на посещение бойцов. Бывало, пройдешься среди раненых и найдешь Севро, в стельку пьяного и неудачно играющего с ними в карачи. Его отсутствие ощущается повсюду, не только на поле. Так много пробелов, которые мне предстоит заполнить.
― Жнец... – Даго машет мне рукой. Я присаживаюсь на корточки. Он открывает свой набедренный рюкзак. Внутри лежат две канистры. Одна наполнена марсианской землей. Другая пуста для его собственного пепла. Большинство марсианских солдат боятся умереть на чужой планете. Сколько трупов я видел после бомбардировок, которые сжимали в руках родную землю? Сколько банок с пеплом я отправил обратно на Марс, чтобы его развеяли по морю? Даго предлагает мне свою родную землю. Она даже пахнет Марсом, этот слабый намек на железо.
― Я не могу это взять, – говорю я.
― А где же твоя банка?
― Оставил на Луне. Этот отпуск был неожиданным.
Он берет горсть земли и протягивает мне.
― Эта из Ликоса. – Он кашляет кровью в свое одеяло. ― Твоя, как и моя. Принеси ее обратно, и мы разделим с тобой драм и немного джоба, а? – Он тянется к моей руке и сжимает ее, чтобы отдать мне половину своей пыли. ― Марс с тобой, до самой Долины. – Другие слышат его слова и начинают бить себя в грудь в такт «Угасающей панихиды», только это инверсия. Не быстрое биение до медленной остановки, как при смерти, а медленный темп, переходящий в бешеный ритм. Я уже собираюсь что-то сказать Даго, когда он зажигает еще одну сигарету и, как в старые добрые времена, выдувает дым мне в лицо.
― Нет времени на слова, сэр. У вас дел по горло.
Я сжимаю грязь в кулак.
― До Долины.
***
С землей Ликоса в надежном мешочке я покидаю пустыню, готовый к бою.
Мой шаттл летит на север над меловой пустынней. Позади, на искривленном горизонте, дрожит Гелиополис. Огромная стена из щитов, высотой в километр и длиной в пятнадцать, перекрывает устье двух сходящихся горных хребтов. Дом Вотумов создал эту стену, чтобы защитить Гелиополис от бурь в пустыне, когда весенние циклоны спускаются с моря Сикоракса на севере и проносятся на юг через Пустошь Ладона, обрушиваясь на Гелиополис. Искры дрожат на гребне стены, когда инженеры приваривают на место орудия с разбитых кораблей.
Я сожалею о пустой трате огневой мощи. Орудия нужны только для того, чтобы удовлетворить потребности жителей Гелиополиса и мастера-создателя Глирастеса, а не для того, чтобы противостоять вторжению. Гелиополис – второй по богатству город Меркурия, богатый архитектурой, знаменитый своими гонками на колесницах и воротами в прибрежные шахты, но стратегически он малозначим для моих целей. На севере находится место, где я разобью врага.
Гелиополис – заноза в моем сапоге. Очаг мятежа лоялистов, заговоров и подпольных убийств. За своей стеной надменный город из известняка клонится к югу, к Заливу Сирен, а затем к Калибанскому морю. Беженцы и солдаты снуют по пыльным улицам и наполняют город спелой летней вонью. Но есть в этом пустынном городе и другой запах. Не дерьмо чаек, не рыбные рынки и не выхлопные газы военных машин, а что-то другое, что-то ползучее, проникающее в самые глубины мозга.
Страх.
Страх в глазах моих легионов, когда они смотрят на орбиту, где Аталантия оттачивает свои планы вторжения, или на покрытые тенями горы, где Рыцарь Страха и его партизаны точат свои колья, или на улицы, заполненные меркурианцами, любой из которых может оказаться шпионом или убийцей.
Если гибель флота была ампутацией, то эта осада – смерть от обескровливания. Постепенное воздействие на фронт извращений партизан Рыцаря Страха и ожидание Дождя разрушает их психику. Мои верные марсиане патрулируют пустыни и горы, возводят военные машины и боевые сооружения, ожидая выстрела снайпера или крика жука – страшного крика, сигнализирующего о срабатывании паучьей мины. Каждая из них – лучшая участь, чем попасть в плен к Горгонам, ветеранам-колосажателям[2] Рыцаря Страха из Нулевого легиона.
Страх лишает моих людей достоинства, благородства цели, веры в наше дело. Кто может верить в неосязаемое с удавкой на шее? Они ждут смерти, медленно удушаемые Аталантией и Атласом.
Некоторые надеются, что Республика пришлет флот. Есть небольшой шанс, но, если я засяду и буду ждать, пока моя жена приведет в движение шестеренки демократии, от нас ничего не останется, когда враг нанесет удар. Мы будем умирать как мухи, и страх будет распространяться, пока тени флота Аталантии будут ползти по ступеням Нового Форума, а их титановые сапоги ступят по берегам моего дома.
Итак, всё очень просто.
Я должен убить их, пока они не убили нас.
***
Наш полет проходит над Пустошью Ладона – солнечным поясом, который захлестывает центр главного континента Меркурия, Гелиоса. В его песках наполовину погребены останки трех армий, которые Пустошь поглотила в свое время. Скоро я накормлю ее четвертой.
Где-то в центральных горах Пустоши мои Упыри с топорами гонят Рыцаря Страха к путам моей ловушки – шахтерскому городу Элевсису. Их должен был вести Севро. Четырех командиров на двух планетах, которых я послал против Атласа. Четверо были возвращены пронзенными насквозь. Только Севро и я можем сравниться с жестокостью Рыцаря Страха. Но мне одному слишком тяжело. Поэтому я отправил своего лучшего оставшегося командира небольшого отряда, Траксу, чтобы она возглавила его, и своего лучшего мечника, Александра, на случай, если дело дойдет до драки.
На юге, за Гелиополисом, коммандос устанавливают ракетные системы, мины и противопехотные микроволновые пушки в тропических архипелагах и глубоких джунглях, которые простираются до Калибанского моря. На северо-востоке вдоль полуострова Петасос возвышаются в умеренном климате тиары густонаселенных городов, называемых Детьми.
Столицей планеты и штаб-квартирой моей армии остается Тихе. Мы превратили заветный приморский дом Вотумов в крепость. Даже когда мы проходим над латифундией, расположенной далеко на востоке, можно уловить блеск ее шпилей и успокаивающий вид ее горы-хранителя – Утренней звезды.
Благодаря маневру свободного падения Орион флагман моего флота уцелел в засаде Аталантии – в войсках это называют Калибанской битвой, поскольку все корабли провалились сквозь атмосферу в море, – и теперь следит за Тихе, пока системы проходят ремонт в надежде однажды вернуть его к звездам.
Тихе важна не только как запасная цитадель, но и из-за гравиполосы, которая проходит на юг под горами Гесперид и соединяет Тихе с Гелиополисом. Защищенная от бомбардировок, она станет единственной артерией для подкреплений, если бой дойдет до Тихе, и послужит нам путем к отступлению в Гелиополис, если Тихе падет. Единственный другой путь лежит через Пустошь Ладона, но я скорее поужинаю с Рыцарем Страха, чем осмелюсь пересечь эту пожирательницу армий.
Пока шаттл летит на север, я занимаюсь отчетами в командном пункте Некроманта. Маяки с подводных факельных кораблей мигают на командном дисплее, когда мы достигаем северной оконечности моря Сикоракса. На дисплее командного пункта помощник Серебряного сообщает о нехватке противорадиационных препаратов на юге. Большинство из них хранятся в Тихе на случай неизбежных осадков.
― Скоро у нас будет избыток, – говорю я.
― Вы обнаружили новые запасы, сэр?
― Нет.
Его глаза трепещут, когда он понимает.
Мне душно. Я жажду вырваться из этого бесконечного потока логистики поставок и задержек в строительстве. Мне нужен свежий воздух.
Я нахожу Ронну у входа в гаражный отсек. Орион должна быть внутри. Моя племянница отдает четкий салют. После ее участия в спасении Орион ее популярность в армии возросла, особенно среди Синих и Оранжевых членов экипажа и офицеров. Пока что это не ударило ей в голову. В этом заслуга ее отца, Кирана.
― Как она выглядит? – спрашиваю я.
― Спокойно, сэр, – отвечает Ронна. ― Ест только когда одна. Проводит больше времени в душе. Как будто она не может привести себя в порядок. Избегает мужчин, когда может. Ночные страхи заставляют ее принимать наркотики, чтобы заснуть. Никогда не дремлет в каюте. Каждую ночь новое место. Охранники едва могут за ней уследить.
― Атлас забрал ее из каюты, – говорю я. ― Я бы тоже не смог спать в кровати. Ты кому-нибудь рассказывала о своем приказе?
― Нет, сэр. Я знаю, что вы сказали императору Харнассу, что она прошла психологическую экспертизу. Главное – соблюдать тишину.
― Хорошо. Хорошо. Она тебя заметила?
― Вы заметили меня вчера, когда слушали голограмму тети Ви, вместо того чтобы спать, как велели медики, сэр?
Я нахмурился.
― Окно?
― Топиарии[3].
Я потираю глаза.
― Черт. Я старею.
― Или я становлюсь тише.
Полагаю, это был лишь вопрос времени, когда все начнут понимать, что к чему. Я думаю о том, как молодо она выглядит и как я, должно быть, стар в ее глазах.
― Ты знаешь, что я старше, чем был мой отец, когда он умер? До сих пор думаю о нем как о старике. – Я усмехаюсь. ― Думаю, он был бы ближе к твоему возрасту.
Она смотрит в коридор и прикусывает губу.
― Разрешите говорить, как будто мы одной крови, сэр.
― Тебе не нравится, что я обсуждаю смертность? – Она ждет моего ответа. ― Разрешаю.
― Я не понимала тебя, пока мы не вернулись сюда. Ты был мертв для нас, пока мне не исполнилось девять. Все говорили о тебе в Тиносе. Но я не понимала. Я не понимала этого. – Она показывает на перевязь, которая, словно бледная змея, обвилась вокруг моей руки. ― Ты был просто моим дядей. Потом мы прилетели с Орион. И я это увидела. Каждая чертова душа ждала, чтобы отдать Меркурию свой углерод. А потом они увидели, как ты выпрыгнул из этого корабля. – Волоски на ее предплечьях встали дыбом от воспоминаний. ― Ты не старый. Тебе просто нужно позволить другим тащить свой груз. Даже Жнецу нужен сон, сэр. Особенно если он собирается доставить нас всех домой.
Она всё еще верит, что я могу творить чудеса. Но мое истощение вызвано не последними днями. Военная жизнь настигает меня. Она не знает, какой груз я несу. Как сильно я полагался на помощь Севро. Как сильно пострадали наши легионы. Насколько тактически искушен даже самый простой сотник пехоты противника по сравнению с нашими, не говоря уже об их Золотых. У нас просто нет такого распределения умственных способностей. Или огневой мощи.
― Спасибо за заботу, копейщик. Но я бы предостерег тебя от повторного шпионажа за мной. – Я двигаюсь к двери.
― Сэр.
Я поворачиваюсь, испытывая раздражение. Она снова стоит наготове.
― Когда начнется Дождь, я прошу разрешения присоединиться к своей когорте.
― Нет. Мне нужно, чтобы ты была рядом со мной.
― Потому что там безопаснее? – Она смотрит на меня с тем же пристальным вниманием, что и моя мать. Если не считать Виктру, женщины Ликоса – самая упрямая порода. ― Тебе нужно, чтобы твои люди выполняли свою работу. Именно поэтому ты позволил Александру пристроиться за тобой на Медузе. Поэтому ты отправил его с Траксой. Чтобы он выполнял свою работу. Ты не сможешь защитить нас от этого.
― Ты не Александр.
― И всё же ты посадил меня в звездный панцирь и отправил на Медузу. – Она наклонилась вперед. ― И теперь ты чувствуешь вину за это. За то, что вообще позволил мне прилететь на Меркурий.
Она попала в точку. Она знает, какое обещание я дал ее отцу.
― Сэр, рядом с вами я – сорокакилограммовая обуза с тихими ногами и грязным языком. В звездном панцире я хороша. В дракенджагере[4] я – цельнометаллический бог. – Кровь прилила к ее щекам. ― Я знаю, что ты беспокоишься о моем па. Но это был мой выбор – присоединиться к вам, когда Севро сбежал. Мой выбор – быть здесь. Мой выбор – сражаться. – Ее голос твердеет. ― И если они пройдут через нас, то железо обрушится на голову моего отца, на голову Дио, на головы моих братьев и сестер. Так что к черту твое чувство вины. И позволь мне делать свою работу.
У меня не было выбора, кроме как использовать ее для спасения Орион. Теперь у меня есть выбор.
― Стабилизатор отдачи моей импульсной перчатки всё еще не работает, – говорю я. ― Посмотрим, сможешь ли ты его откалибровать, копейщик. – Я не смог защитить своего сына. Поэтому, пока у меня есть возможность защитить дочь моего брата, я буду это делать. Когда придет Дождь, ее отправят в Гелиополис, чтобы она переждала бурю.
***
Я оставляю Ронну в бешенстве и обнаруживаю Орион, одиноко сидящую в задней части грузового отсека. Всегда крепкая, а теперь худая, Синяя женщина темнее, чем мрак снаружи. Ее босые ноги болтаются в открытой двери.
Орион слышит, как я вхожу, и оглядывается. Ее лицо испещрено плотью, которая заменила куски, вырванные Атласом. Из костяшек ее пальцев торчат новые металлические пальцы.
― Проблемы? – спрашивает она.
― Назойливые родственники.
Без улыбки она отворачивается, чтобы посмотреть на полярное небо. За пределами атмосферы планеты бродят военные корабли Аталантии, ожидая, когда мы просто высунем головы за пределы огромных цепей щитов, чтобы они могли сбросить на нас масс-драйверы и сделать из нас кратеры.
― Здесь холодно, – говорю я сквозь свист ветра. Наш корабль проходит над краем ледяного шельфа. ― Почему бы тебе не отправиться в столовую? Коллоуэй говорит, что синхронизироваться на голодный желудок вредно.
― Мне нравится холод, – рассеянно отвечает она. ― И моя независимость.
― Справедливо. – Я устраиваюсь рядом с ней, свесив ноги. Я не солгал Харнассу и своему верховному командованию. Она прошла свою первую психологическую экспертизу, но у меня есть подозрение, что Коллоуэй помог ей схитрить. В течение пяти дней после спасения она говорила только ломкими, пиксельными фразами, предпочитая компанию своего протеже Коллоуэя любой другой. Затем она попросила вернуть ее на службу. Я думал, что это поможет ей прийти в себя. Но этого не произошло. Ее обязанности могут быть выполнены в срок, но она осталась такой же, как и все, кто пережил Рыцаря Страха... измененной.
Я прищурился, всматриваясь в математические надписи, начертанные инеем на корпусе корабля.
― Напоминает мне дом, где отключали отопление, – пробормотала Орион. ― Они любили находить новые причины для этого. Впервые я выучила калькуляцию на морозе. Пальцы так онемели, что я едва могла удержать стилус.
― Калькуляция. Бедняжка. Мне нужна была только алгебра, – говорю я, пытаясь вывести ее из оцепенения. Хотел бы я сказать, что это было исключительно для ее пользы. ― Нарисуй это маркером на боковой стене кабины сверла-щупальца одной рукой. – Другой рукой я делаю движение копания. ― Нельзя останавливать сверло, видите ли. Остановишься слишком долго – и тебя заклинит.
― Чтобы правильно управлять аппаратом сверла-щупальца, нужно знать калькуляцию, – отвечает она.
― Да, но па сказал, что всё остальное – инстинкт. Не согласен, может, мы с тобой устроим дуэль на Марсе. Там будут новые бункеры, которые нужно будет раскопать.
Она игнорирует вызов и наблюдает за стадом бледных морских коньков, пересекающих ледяной архипелаг. Они трясут гривами и выгибают плавники, когда их чахлые ноги сбрасывают их со льда обратно в воду.
― Отцы очень важны, – говорит она. ― Мои сородичи считают это понятие извращенным. – Она начинает грызть ногти, но натыкается на металл протезов. Она смотрит на цифры, как будто видит их впервые. ― И всё же они называют меня матерью, не так ли?
― Это гражданская половина имени.
Она пожимает плечами.
― Дети – это отвратительно. Я бы никогда их не завела. Я не выношу эгоизма.
Ни Золотые, ни Алые не могут понять, что за эмпатическая связь возникает в синаптическом дрейфе разума. Общение Орион со своими пилотами в бою невербально. Вместо этого оно образовано паутиной, в которой электрические токи ее мозга соединяются и взаимодействуют с токами других. Ампутация одной стороны – самая жестокая из ампутаций. Призраки умерших живут в ее синапсах.
Интересно, думает ли она о флотийцах, которых потеряла во время засады? Чувствовала ли она себя матерью, когда увидела, как Аннигило разорвал Мечту Эо пополам. Эгоизм ли это, который она не выносит в детях, или страх потерять их.
― Сенат отозвал слишком много кораблей. Даже если бы вы увидели, что Аталантия приближается, она бы удержала орбиту. Сенат проиграл эту битву, а не ты.
Она поворачивает голову в мою сторону.
― Харнасс проиграл эту битву, когда не наплевал на приказы сената и отправил половину моего флота на Луну. Твоя жена проиграла битву, когда не стала перечить сенату.
― Она не нарушит Новый Договор...
― И ты считаешь это достоинством? Ее драгоценную нравственность ценой моих людей? Или это страх стать ее отцом? – Она покачала головой. ― Вину несут Харнасс и Виргиния. Я ничего не чувствую.
― А я да. Часто. За Сынов на Окраине. За верфи Ганимеда.
― Тогда ты растрачиваешь нейроны.
Ее твердый панцирь существовал всегда. Но не до такой степени. Легко забыть о корнях Орион. От несанкционированного рождения и детства в тусклом морозе Улья, города Фобоса, где ей суждено было пилотировать мусоровозы и получать государственное пособие до самой смерти, до командующего самым успешным флотом со времен Железной армады Силениуса. Среди своего народа у меня был дом. Орион никогда не была принята своими, пока не забралась по их спинам на вершину и не посмотрела вниз, чтобы увидеть, как они все притворяются, что подняли ее. Из всех солдат, оставшихся в моей армии, я доверяю ей больше всех, потому что только она никогда не подводила меня. Любой другой астральный командир, включая меня, потерял бы Утреннюю звезду, уцелевшие корабли и саму армию.
― Обижайся на мою жену сколько угодно, но именно она держит Республику вместе, – отвечаю я. ― И Харнасс держал эту армию вместе, когда меня здесь не было, а ты попала в плен.
― Харнасс. О, пожалуйста. Оранжевые – это педантичные обезьяны с большими пальцами, которые используются для двух целей: крутить гаечные ключи и карабкаться по профсоюзным лестницам. Он сделал то, что в его природе. – Она проводит руками по голове, словно нащупывая трещины в черепе.
― А какова твоя природа?
― Та же, что и у тебя. Убивать врагов. – Когда ее глаза становятся далекими, голос смягчается. ― Ты можешь мыслить в пространстве?
― Зависит от того, кого ты спросишь.
― Я не могу думать на земле. Слишком большой вес. Слишком много отвратительных людей и их отбросов. – Она вытирает свои вычисления с корпуса. ― Я знаю, ты думаешь, что Атлас сломал меня.
― Если бы я думал, что ты сломана, ты была бы в медотсеке. Я думаю, что у тебя вмятина.
Ей это нравится.
― Он, конечно, эффективный оператор. Он представил мне отвратительного пустынного грызуна и сказал, что моя боль будет длиться только до тех пор, пока крыса ест. Она сожрала плоть с моих икр, носа и щек, а потом распорола себе живот и умерла. Это было эффективно. Это ужасало. Оно деградировало.
Она смотрит на меня.
― Разве ты не видишь?
Я хмурюсь и качаю головой.
― Вместе ты и я... мы разрушили миры. Кто может сделать то, что сделали мы? Что сделали наши люди? И всё же мы отдали себя на милость крыс. Мы освобождаем их. Защищаем их. Умираем за них. А когда мы отворачиваемся, они обнажают свои маленькие зубки и грызут нас по очереди. А когда мы поворачиваемся к ним лицом, они ликуют, и мы делаем вид, что от их грызни мы не стали слабее. Крысы не могут управлять даже своим аппетитом. Как они могут управлять собой?
― Ты говоришь как одна из них, – говорю я так низко, что это почти похоже на рычание.
― Разве врач ошибается, когда говорит тебе то, что ты не хочешь слышать? У нас нет монополии на истину только потому, что наши цели красивы, молодой человек. Если бы я ошибалась, эта планета приняла бы нас в свои объятия. Вместо этого она нас грызет. Если бы я ошибалась, флот Республики уже был бы здесь. – Она смотрит в небо. ― Где же он, Дэрроу? Где наша демократия?
Моя рука тянется к голодропу в кармане. На маленькой металлической капельке запечатлено лицо моей жены. Мне хочется снова просмотреть ее послания, впитать ее последние слова, обращенные ко мне, ее лицо, морщинки вокруг глаз, каким-то образом вызвать тепло ее кожи и дыхания. Но я всё равно боюсь это делать. Шестьдесят пять миллионов километров пространства разделяют Луну и Меркурий на нынешней орбите. Еще более широкая пропасть разделяет меня и ее. Я не сомневаюсь в ней. Но я сомневаюсь, что она сделает то, что должно быть сделано. Орион поняла, в чем дело. Она слишком сильно боится увидеть в зеркале своих отца и брата, чтобы распустить сенат. Я знаю, она думает, что ее добродетель заразительна. Но, боюсь, она лишь разжигает жадную натуру в смертных более слабого происхождения.
― Моя жена обещала, что расправится с сенаторами, – говорю я без убежденности. ― Она приведет армаду.
― Тогда зачем ты разработал операции «Плащ Путешественника» и «Тартар»? Почему бы просто не дождаться спасения?
Я убираю руку с голодропа.
― Потому что надежда – это опиат[5], а не план.
― Согласна. Так сколько еще можно надеяться, не имея никаких доказательств, что народ Республики хороший? Что они наконец-то начнут тянуть свою ношу?
Когда я не отвечаю, она встает и кладет руку мне на плечо в знак сочувствия. Когда Севро стал мягче, я нашел утешение в Орион. Мы всегда были похожи, особенно в наших растущих подозрениях по поводу демократии. Но это всегда было сказано в ворчании за бутылкой виски. И никогда – в подобной речи. Ее сомнения беспокоят меня, и я не знаю, как облегчить их, когда те же самые сомнения эхом отдаются внутри меня.
― Сколько времени займет синхронизация твоих Синих? – спрашиваю я.
― Около девяноста минут для полной достоверности.
― Я займусь Харнассом сегодня. – Ее губы кривятся при его имени. ― Ты же знаешь его мнение о «Тартаре». Последнее, что мне нужно, это чтобы вы двое выцарапали друг другу глаза. Просто синхронизируйся и возвращайся в каюту. Тебе нужен отдых. – Она уходит, как капризный ребенок. Я встаю. ― Император. Говорит ваш командир.
Она останавливается и поворачивается.
― Согласно нашему сенату, вы не мой командир. Вы предатель.
Есть только одна вещь, которую можно сделать с сомнением. Растоптать его.
― Император, мне не нужно ваше мнение. Меня не волнуют ваши чувства. Меня не волнует, что вы сомневаетесь в Республике. Мне всё равно, если вы ненавидите ее народ. Для этой армии это событие – вымирание. Единственное, что меня заботит, – чтобы мое лучшее оружие было наточено до наступления темноты. Будете ли вы остры, император?
Она резко оборачивается.
― Как зубы крысы, сэр.
[1] Ориг. “Man ain’t shit if he slags with a Helldiver that’s got his eye on the laurel.”
[2] Ориг. impalers
[3] Топиарии – вид декоративных деревьев и кустарников.
[4] Ориг. Drachenjäger – дословно «охотник на драконов» / «драконий егерь»
[5] Опиат – термин, классически используемый в фармакологии для обозначения вещества, полученного из опия.