Глава 19 — Поздравляю

Артемида постучалась в дверь. Прометей знал, что это была именно она. Не из-за того, что у Артемиды был какой-то особенный способ стучаться или стоять за дверью, а благодаря тому, что он чувствовал там именно её клеймо, созданное специально под её тягу следовать ряду каких-то странных правил. Поэтому инквизитор велел главе семейства пойти открыть дверь. И именно поэтому, прямо вслед за главой семейства, к двери подошёл и сам Прометей. Когда неуклюжее подобие преграды перестало разделять их, молодой человек увидел рыцаршу, что верно ему служила. Она была именно такой, какой он её помнил. Красивой. Да, именно что красивой. Как драгоценный клинок.

- Привет. Давно не виделись. Как я рад наконец-то снова с тобой встретиться. Не стой столбом, проходи. Чувствуй себя как дома.

Вместо хозяина квартиры, именно Прометей пригласил девушку внутрь. А когда Артемида зашла, её взгляд сразу же устремился к жалкому зрелищу, что хныкало в углу. Весьма громко, стоит отметить, хныкало. Дочь того мужчины, что открыл Артемиде дверь, лежала в углу коридора, а её одежда лежала поверх неё, вместо пледа. Из-под кусков ткани ясно было видно обнажённое, весьма красивое и соблазнительное тело молодой девушки. Её грудь вся была мокрая от слёз, как и та одежда, что оказалась небрежно кинута на неё. Заметив взгляд Артемиды, устремлённый к той безделушке, с которой немного поигрался Прометей, он только усмехнулся и проговорил:

- А, это... Ну, ничего не произошло. Совсем ничего. Я ведь не настолько непроходимый болван, чтобы наступать на одни и те же грабли дважды, понимаешь? Поэтому в этот раз ничего не произошло. И глава семейства, и его жена могут это подтвердить. Гляди, на ней даже нет ни синяков, ни ссадин. Как будто бы ничего не случилось. Ну, так или иначе ничего не случилось, так что у неё на теле и не осталось следов, понимаешь? Просто немного перепутал причину и следствие, ха-ха.

Девушка рыдала, прижимая руки к своей шее. На её шее не было следов от удушья. На её плечах не было следов от порезов ножом и от того, как кто-то совал свой язык в эти раны. На её ногах не осталось следов от того, как их выворачивали в неестественные позы, разрывая мышцы и связки. На её руках не осталось синяков от того, как её собственные мать и отец держали её, пока с ней развлекались. Никаких следов, что нечто имело место быть, не осталось, кроме такой незначительной вещи, как воспоминание. Но что значит воспоминание? Всего ничего. Сегодня оно было, а завтра его уже не стало. Людям свойственно забывать некоторые вещи, не так ли? Наверняка, Прометей тоже вскоре забудет её. Наверное, она тоже забудет его. Рано или поздно. Ну, когда она умрёт, она же забудет его, верно?

Артемида смотрела на девушку, как-то странно долго и тягостно, а затем подошла к ней. Присела рядом, обняла. И принялась утешать. Она говорила девушке на ухо что-то, во что у Прометея не было желания вслушиваться. Да и желания видеть, как его драгоценный клинок тратит своё время на работу с ширпотребом у него тоже не было. Инквизитор просто подошёл и прервал их тихий, известный только им двоим разговор, схватив Артемиду за горло и оттащив от той девушки, что только-только перестала плакать. Он поднял рыцаршу, повернул к себе и улыбнулся. Немного натянуто, немного искренне. Во всяком случае, улыбка считается жестом, что несёт позитивный оттенок, так что лишней она не будет.

- Артемида? Что с тобой произошло? Почему вместо того, чтобы радостно встречать своего вернувшегося господина, ты в первую очередь кидаешься к какой-то... Эм... Ну, обычной девушке? Где же твоя приверженность клятвам? Как же третья клятва, которая гласит, что ты должна посвятить всю себя служению своему господину? Или ты успела уже как-то сменить объект своего служения?

Она улыбнулась. Очень нежно и по-доброму, буквально любя. На её лице не было ни недовольства, ни неверности Прометею. Только служение ему, казалось, жило в её глазах. Казалось. Она не подошла и не приблизилась к нему, а осталась на том расстоянии, на котором он сам её расположил - на расстоянии вытянутой руки. Очень удачное, стоит отметить, расстояние. Как раз такое, на котором человека удобно оттолкнуть или избить, если хочется, и в то же время удобно подтянуть к себе и обнять, если будет нужно. Не меняя этого расстояния, она ответила:

- Безусловно, я делаю всё это лишь ради служения тебе. Чтобы не нашлось тех, кто питает к тебе ненависть, и чтобы было как можно меньше тех, кто ищет повода снова тебя осудить. Я делаю это исключительно для тебя. Таково моё служение тебе. Впрочем, если хочешь, я могу служить тебе иначе. Как, по-твоему, мне лучше прислуживать тебе?

То, как она обращалась на "ты", а не на "вы", странно резало слух. Вызывало диссонанс между содержанием её слов и тем, как она обращается к Прометею. Что-то определённо было неправильно и просто не складывалось между собой, наверняка она питала какие-то неподобающие мысли. Наверное, её добрые чувства к нему уже увяли и исчезли без следа. Наверное, ему больше не нужно пытаться поливать тот цветок, что завял и больше никогда не распуститься. Да и проявлял ли он к ней хоть когда-то минимальное внимание, чтобы взрастить эти чувства верности и любви к нему? Ну, остаётся только признать, что это было закономерно. Если честно, от этого даже как-то странно легче. Хотя бы с ней не нужно прикидываться простофилей.

- Вот как? Да, в таком случае тебе нужно иначе прислуживать мне. Запомни это хорошенько. Ты - мой клинок. Оружие, а не секретарь или нянька. Тебе должно быть наплевать, появится ли больше моих врагов. Ты должна просто их рубить и спасать меня по необходимости. Как ты сделала это в суде. Поняла? Ты - вещь, у которой есть вполне чёткое применение. И не тебе решать, когда тебя следует применять не по назначению.

Артемида как-то саркастически улыбнулась, но в слух она только лишь согласилась. Ещё бы она посмела не согласиться. Она же сама попросила себе клеймо, которое убьёт её, стоит только нарушить хоть одну из трёх клятв. Поэтому она не смела ослушаться своего господина. И в то же время, некоторые мысли не могли не возникать у неё на уме. Например, о том, почему же её господину было, кажется, так приятно развлекаться с той, кто является всего лишь оружием для убийства врагов. Но сказать такое в слух было, безусловно, ниже её рыцарского достоинства. Поэтому она просто занялась ментальной гимнастикой на тему того, как происходящее может вписаться в рамки её представлений о справедливости. Именно тем, чем она всегда, похоже, занималась.

Прометей некоторое время смотрел на неё. Затем перевёл взгляд на девушку, что уже перестала плакать. Та просто забилась в угол и вжала голову между колен, спрятав своё лицо от инквизитора. Он, затем, посмотрел на мать этой девушки, чей взгляд был полон страха и негодования. Страха там было, безусловно, больше. А затем на главу семейства, что больше напоминал безвольного слугу, подчиняющегося всем его словам. И на миг Прометей задумался. И откуда только в Артемиде и Магеллане могли взяться хоть какие-то тёплые чувства к нему? Без самобичевания. Просто, объективно говоря. За что они только могли любить Прометея в тот день, когда его выбросили в домены?

- Ладно, раз ты всё для себя уяснила, проехали. У тебя же сейчас есть своё жильё в столице? Проведи меня туда, да выдели мне несколько комнат. Не буду же я ночевать в этом убогом месте, которое они называют "квартирой".

Девушка беспрекословно повела инквизитора прочь отсюда. На выходе их встретили люди. Эти люди просто стояли и неодобрительно смотрели на Прометея, которому хватило удачи не сдохнуть и вернуться из доменов. Те рыцари, что прочёсывали округу и сообщили Артемиде о возвращении её господина. И просто праздно отдыхающие болваны, что собрались вокруг, увидя товарищей, которые зачем-то столпились возле одного конкретного подъезда. Прометей смерил этих людей безразличным взглядом и пошёл вслед за Артемидой. В тот раз у него не хватило смелости пожертвовать многим ради того, чтобы не попасть в домены. Он полагал, что без труда сможет там выжить. И только из-за его тупого просчёта эти люди до сих пор живы. Их следовало просто перебить всех вместо того, чтобы там оказаться. Даже если придётся пожертвовать Богине свою душу.

То место, куда провела его Артемида, не предало ожиданий Прометея. По-настоящему величественный особняк, размеров которого хватит на то, чтобы тут проживало не несколько человек, а целая династия. Мраморные стены и гранитные полы говорили сами за себя. Шёлковые шторы и ковры из шкур стали последними каплями, которые убедили Прометея в том, что даже этот несколько надломленный и испорченный клинок стоит держать подле себя, пока она будет постоянно преподносить ему столь приятные сюрпризы. Артемида продолжало самодовольно и насмешливо улыбаться, глядя на то, как её господин пребывает в изумлении от одного только вида парадного входа в особняк.

- Это моё семейное имение. Ну, оно было раньше семейным. Теперь моё личное. Можешь занимать любые комнаты, которые тебе приглянутся. В своей спальне я тоже принимаю без стука. Там одну из комнат ещё заняла Стикс, но я думаю с ней ты сможешь и сам договориться, коли будет желание.

Седьмая, стоило только Артемиде заговорить о ней, тут же показалась на лестнице, спускаясь к своему создателю со второго этажа. Уж её лицо, в отличие от некоторых, выражало истинное и полное счастье от воссоединения со своим создателем, который так надолго пропал. Несколько подросшая, но всё ещё с виду юная девушка тут же бросилась в экстазе на Прометея, крепко обняв его. А сам Прометей, уже почти что по привычке, просто в ответ обнял девушку, что сама обняла его первой. Даже если эта девушка - просто созданная им в пробирке вещь. В конце концов, эта вещь тоже обладает чувствами к нему. И положительными, стоит отметить. А потому, как Она ему и говорила, эти чувства следует не топтать, а лелеять.

- Папа! Я так ждала тебя, я так много тренировалась ради тебя! Наконец-то ты вернулся.

Строго говоря, в некоторым смысле это не было неправильным. Создатель также может называться и "отцом", по большему счёту. И всё-таки, Прометей не мог не поймать себя на мысли, что Седьмой не следует так фамильярно к нему обращаться.

- Это всё ради конспирации.

Тут же бросила инквизитору Артемида, разглядев лёгкий тон неудовольствия на его лице.