Глава 5 — Глава 5, Санация

Первым ко мне вернулось сознание боли. Не острой, режущей, а глубокой, тупой и всеобъемлющей. Словно всё нутро вывернули наизнанку, промыли в щёлочи и запихнули обратно, не глядя. Каждый нерв был оголён, каждый мускул роптал на свою несчастную долю.

Вторым пробилось обоняние. Резкий, едкий запах самодельного спирта, перегаром ложившийся на язык. Сладковатый, приторный запах трав — полынь, пижма, что-то ещё, от чего во рту горчило. И под этим, въевшийся в самые стены, в потолок, в грубые доски пола — стойкий аромат старой крови, гноя и человеческого страха. Не больница. Лазарет.

Я попытался пошевелиться. Тело не слушалось. Голова была тяжёлой, налитой свинцом. С трудом повернув шею, я увидел широкие кожаные ремни, крепко державшие меня за грудь и бёдра. Не из жестокости. Из практичности. Чтобы в бреду не разворотил себе остатки того, что ещё можно было назвать жизнью.

— Ну вот. А я уж думал, на сей раз вы свой билет в один конец окончательно пробили, капитан, — голос был хриплым, негромким, безразличным. Справа, на табуретке, сидел мужчина и курил самокрутку, закинув ногу на ногу. Лет тридцать, не больше. Лицо испещрено морщинами, будто он щурился от дыма или от яркого света. Тёмные, неопрятные волосы.

На нём — застиранный халат, летопись чужих страданий: бурые пятна крови, зелёнка, следы йода и высохшей рвоты.

— СанСаныч, — представился он, прежде чем я смог собрать в легких достаточно воздуха для вопроса. Выдохнул едкий дым в сторону зарешеченного окна. — Здесь я за главного. Над вами пять часов колдовали. Экспериментальная Азурма... она весёлая штука. Не просто убивает. Сначала показывает тебе, из чего ты сделан. Кости, нервы, душу... Всё это она аккуратно раскладывает по полочкам, а потом берёт и... Хрясь! Ломает эту полку к чертям. Собирали вас, капитан, как пазл. С некоторыми кусочками пришлось попрощаться.

Он говорил без упрёка, с усталым, клиническим интересом патологоанатома, вскрывающего очередной курьёзный случай.

— Зачем? — просипел я, и горло тут же скрутил сухой, рвущий спазм, словно натёрли горло наждаком.

— Зачем выжил? Или зачем я вас вытаскивал? — он угадал вопрос, не глядя на меня. Притушил окурок о железный поднос с инструментами и плавно подошёл. Его движения были экономны, лишены суеты. С тумбочки он взял глиняную кружку. — Пейте. Не отравлю. Моё зелье. Горькое, но печень, надеюсь, не проест насквозь.

Сделав глоток, я едва не задохнулся. Горькая, вяжущая жидкость обожгла пищевод, но почти сразу же боль отступила, словно в мозгу повернули регулятор громкости. Спазм в горле отпустил.

— На первый вопрос ответа не знаю. Это не ко мне. На второй... — он вернулся на табурет, доставая кисет с махоркой. — Грех мой, капитан. Не в том, что пью или курю. Грех — гордыня. Решил, что могу спорить с Богом. Он души забирает, а я их... возвращаю. Ненадолго. Чтоб помучились ещё чуток. В общем, как и любой врач...

Он скручивал самокрутку, его пальцы, длинные и тонкие, двигались автоматически. В его глазах не было ни вызова, ни раскаяния. Только тяжёлое, выношенное знание.

Мой взгляд скользнул по стене напротив. Среди пятен сырости и сколов штукатурки висели иконы. Вернее, не иконы, а картины, написанные маслом. Лики святых, но написанные с пугающей анатомической точностью и экзистенциальным ужасом. Святой Пантелеимон-целитель держал не ларец, а скальпель, и смотрел на тело прокажённого не с кротостью, а с бесконечной, брезгливой усталостью.

— Красиво, — хрипло бросил я.

СанСаныч проследил за моим взглядом. Его лицо на мгновение смягчилось.

— Спасибо. Баловство. Иногда надо вывести наружу то, что внутри сидит. А то съест потихоньку.

— Он мотнул головой на одну из картин, где святой с пустыми глазницами тянул руки к небу. — Сам-то как? Голова кружится? Галлюцинации?

— Всё... на месте, — с трудом выдавил я.

— Ну и слава Богу, — он перекрестился с той же усталой автоматичностью, с какой только что курил. Парадокс, который, казалось, доставлял ему некое удовольствие.

— Хотите, погадаю? — вдруг предложил он, доставая из кармана халата чётки. — Не на будущее. Настоящее диагностирую. Иногда яснее рентгена.

Я молча кивнул. Он перебирал чётки, его глаза стали пустыми, невидящими.

— Вас ждёт дорога, — прошептал он. — Очень тёмная. И в конце её... вы встретите того, кого больше всего боитесь. Решение найдёте, но радости в нём не будет.

В этот момент дверь в палату распахнулась. На пороге замер ординарец, совсем мальчишка, с конвертом в дрожащей руке. Его лицо было белым, как мел.

— Товарищ капитан Тихонов... Вам... — он метался взглядом между мной, СанСанычем и его самокруткой.

СанСаныч лениво протянул руку.

— Давай сюда, сынок. Капитан в танце с ангелами, пока не участвует.

Он взял конверт, вскрыл его перочинным ножиком, который мгновенно возник в его пальцах, и пробежался глазами по тексту. Его лицо не изменилось. Лишь глубже легли морщины у рта, став похожими на шрамы.

— Пупупу... Ну что ж, — он отложил письмо на тумбочку. — Поздравляю, капитан. Выздоравливайте быстрее. Вас ждёт операция «Освобождение Вербино». Мобилизация через сорок восемь часов.

Сначала это не дошло. Слова просто повисли в воздухе, бессмысленные, как иностранная речь. Потом они обрели вес. «Сорок восемь часов». Цифры вонзились в мозг, как раскалённые спицы. «Вербино». Это имя прозвучало не как название на карте, а как звук захлопывающейся крышки гроба.

Внутри всё оборвалось и рухнуло в бездонную, ледяную пустоту. Не эмоция — физиология. Остановка сердца. Прекращение всех процессов.

А потом — взрыв. Тихий, внутренний. Волна адреналина, которому некуда было деться. Тело, всё ещё прикованное ремнями, дёрнулось в судорожной попытке вскочить, сжать кулаки, крушить. Культя пальца заныла огнём, выжигающим память о трамвае, о концерте, о мальчишке с горящими глазами.

«Две недели», — прошипел кто-то во мне. Я не мог сдержать гнева, и это был не мой голос.

— ДВЕ НЕДЕЛИ! — хриплый рёв вырвался из меня, прежде чем я успел его осознать. — СУКИ, ВЫ ДАВАЛИ ДВЕ НЕДЕЛИ! КАКОГО ХУЯ, БЛЯТЬ?!

Ярость, кипящая и бессильная, затопила сознание. Сердце колотилось, готовое выскочить из груди, молотя в такт крику. Тело, преданное и слабое, в яростном спазме рвануло против ремней, но лишь отозвалось новой болью в измождённых мышцах. Я пытался вырваться. Я пытался успокоиться. Но мог только кричать.

Горло сжалось. Не от спазма, а от ярости, которой не было выхода. Язык прилип к нёбу, во рту встал медный привкус крови — я прикусил щёку, чтобы не закричать снова. Крик застрял где-то в груди, разрывая её изнутри.

В палате повисла тишина, густая, как кисель. Даже боль внутри меня на мгновение застыла. Вербино.

— Но... Мои солдаты не готовы... — тяжело кашляя, прохрипел я. — Давали же две недели... а сейчас... в бой... Не прошло и трёх дней...

Я посмотрел на СанСаныча. Он смотрел на меня, и в его усталых глазах читалось не сочувствие. Лишь тяжёлое, безразличное знание.

— Сорок восемь часов, — повторил я, чувствуя, как холодная пустота заполняет меня изнутри, вытесняя остатки боли.

— Да, — СанСаныч потянулся за кисетом. — Ремни можно ослабить. Вам предстоит собирать вещи. И своих мальчиков.

Фраза «собирать мальчиков» прозвучала так же буднично, как «собирать вещи». Как подготовка к бойне.

Когда он ушёл, я лежал и смотрел в потолок. Физическая боль притупилась, но её сменила другая — тяжелее, глубже. Боль ответственности и предвидения.

Я закрыл глаза. И за веками не было темноты. Там горело. Горело зарево Вербино, которого я ещё не видел. И по серому, вспаханному взрывами полю, навстречу огню, шли тени. Тени мальчиков в солдатской форме, с наивной верой в плакаты. Моих мальчиков.

Ремни внезапно отстегнулись с глухим щелчком. СанСаныч, должно быть, ослабил их на выходе. Я медленно, с хрустом суставов и протестом мышц, сел на койке. Голова закружилась, но внутри была та самая, знакомая могильная тишина. Решение пришло не как озарение, а как неизбежность. Как единственно возможный следующий шаг.

Встать. Пойти. Собрать своих мальчиков. И повести их в ад. Не потому, что приказали.

А потому, что за мной больше некому было идти.

Воля сжалась в тугую, стальную пружину. Я сделал рывок, оторвав спину от матраса, упёрся ладонями в койку. И в тот же миг мир ушёл из-под ног. Ноги, эти предательские культяпки из ваты и свинца, подкосились. Тело, ещё секунду назад наполненное адреналином ярости, стало чужим, неподъёмным грузом. Я рухнул на койку с глухим стуком. Зазвенели банки на тумбочке. Без сил. Без воздуха. С одним лишь горьким, металлическим вкусом осознания: даже чтобы повести их на убой, я был ещё слишком слаб.

Я лежал, глядя в потолок, и слушал, как бьётся о рёбра моё ни на что не годное сердце.

За стеной послышались сдержанные голоса. Я узнал один — молодой, надтреснутый от волнения. Рамазан.

— Они не могут... Они даже трёхдневную программу не освоили! Это же смерть!

Ему коротко, сквозь зубы, ответил хриплый, насквозь прокуренный бас старшего сержанта:

— Задолбали уже с этой готовностью. Приказ есть приказ. Будем делать, что можем. И всё.

— Но капитан... он же...

— Капитан своё отслужил. Выжил — уже герой. Теперь наша очередь подставлять шею. Иди, строй роту.

Их шаги затихли в конце коридора. А я остался. Лежал в своей тихой палате, прикованный к койке собственным телом, и слушал, как по всему лазарету, как кровь по венам, начинала течь подготовка к бойне. Мои мальчики уже собирались. Собирались на смерть. Без меня.

И самое страшное было не в том, что я не мог повести их. А в том, что где-то в глубине ледяного оцепенения, под всеми слоями ярости, боли и долга, я почувствовал жгучий, постыдный укол облегчения.