Глава 3 — Глава 3, Прибытие

Поезд трясся по рельсам, как старая кляча под плетью, скрипя и стоня на каждом стыке. Я сидел в углу вагона третьего класса, прислонившись к грязному окну головой, курил последнюю сигарету из пачки, что купил на вокзале за копейки. Дым витал в воздухе, серый и горький, как весь этот мир, — как напоминание о тех днях, когда мы курили в окопах под Цоковинкой, пряча огонек от вестигских разведчиков. Руки дрожали слегка, но не от холода, а от внутренней бури. Азурма полностью выветрилась за эту долгую дорогу — её следы, успокаивающий жар в венах, исчезли, оставив тело ноющим, как после удара палкой. Мышцы ныли, словно голодные звери, требующие корма; кожа чесалась сыпью, красной и воспалённой, а нервные тики дёргали веки — глаз напрягался, ища хоть что-то, чтобы отвлечься. Я уставился в окно, где мелькали пейзажи, серые и бесконечные, как пропагандистские плакаты о «светлом будущем».

Первый пейзаж за окном — равнина, пыльная и безжизненная, с редкими фабричными трубами, выпускающими дым, как дыхание умирающего гиганта. Вдали — остатки мельницы, разрушенной временем, её стены обросли плющом, а в руинах копошились вороны. В этой одиноко стоящей мельнице, я видел себя маленького, Эдуарда, чужой среди своих в другой стране. Второй — лес, чахлый, с кривыми деревами, словно из слёз матерей, потерявших сыновей в войне. Деревья напоминали фигуры солдат — согнувшихся, искалеченных, обгорелых.

Один парень в вагоне, моложе меня, лет восемнадцати, с детским лицом и красными от недосыпа глазами, бормотал про долг родине, глядя на плакат в вагоне, где маги в ярких цветах улыбались. Я отвернулся, чувствуя тошноту.

Поезд дернулся, и письмо прибыло — курьер, мальчишка в форме, сунул конверт в мою руку и через несколько секунд тут же побежал дальше. Я развернул его, не ожидая ничего хорошего. «Товарищ Капитан Тихонов, вам дается полная свобода в действиях для подготовки солдат. У вас две недели до начала военных действий. Ускоренная подготовка — республике нужны готовые бойцы. Подпись: Магистрат».

Бумага казалась живой, красные чернила пульсировали, как вены на моём теле. Две недели. И потом — мясорубка. Я скомкал письмо, и открыв окно, выкинул его. Но слова впились в череп: «Две недели... Что за это время можно успеть?» — тики усилились — глаз дёрнулся, ища отвлечения, пальцы чесались, словно хотели впрыснуть дозу. Симптомы отмены возвращались волнами: видения, где лица мертвых товарищей плыли в дыму.

Третий пейзаж за окном — самый жуткий. Это была старая фронтовая линия из первой Цветной войны. Когда-то здесь была маленькая деревушка, а теперь... Земля мертва, пронизана проникновением магического мира: чёрная, спекшаяся, как струп, с трещинами, из которых сочился красный пар — остатки существ, что мы вызывали, а потом уничтожали. Деревья скрючены, как жертвенные дары, а в небе висел туман, алый и чужой, напоминающий глаза самой Сущности в Маске. Многие здесь потеряли себя, родителей, братьев и сестер. Артиллерии ревели, Азурма текла по венам солдат, давая силу, но рвя душу. Палец-культя ныла, и я напряг пальцы здоровой руки, чтобы не сорваться. Мир снаружи казался иллюзией — серый, но с вкраплениями цвета.

Наконец, поезд со скрипом тормозов остановился — станция Заковинка, грязная деревушка, где война оставила шрамы. Я вышел, фуражка на голове, капитанские погоны топорщились на изношенном кителе. Военная часть — старая крепость дореволюционных войн, переоборудованная наспех: каменные стены с трещинами, крыша из досок, прибитых гвоздями, окна забитые мешками с песком. Условия ужасны — казармы воняют сыростью и мочой, матрасы соломенные и кишащие клопами, столовая с едой, что едва можно жрать. Я шёл по дворику, сапоги хрустели по гравию, когда раздался сигнал построения. Солдаты выстроились — сотня зелёных парней, восемнадцати лет, с детскими лицами, щеками без щетины и глазами полными страха. Униформа не по размеру: рукава болтаются, штаны слишком длинны, боты стоптаны, как после марша. Старшие офицеры — лейтенанты и старшие лейтенанты — стояли рядом, но выглядели не лучше: одни с тиками от Азурмы, другие с шрамами, но дисциплина в глазах виднелась сразу. И вот появился он — Рамазан, — высокий, статный, с азиатскими чертами, в чистой форме, как кадет академии. Его глаза сияли идеализмом, пока он салютовал мне, как старшему. Всего восемнадцать лет парню, а уже младший лейтенант. Вот значит академовец, знак отличия.

«Сука... Говорил же ему, не идти на войну. Но нет же, не послушал» — я лишь кивнул и пошел дальше.

После построения ко мне подошёл единственный майор — коренастый, низкорослый, с длинными французскими усами, а пахло от него перегаром сигар. Он окинул взглядом роту, потом меня — трясущегося от ломки, и кивнул.

— Капитан Тихонов, вы самый старший здесь. Офицеры и рядовые под вашим командованием, сержанты, прапорщики, лейтенанты — все слушают вас. Готовьте этих щенков. Через две недели бойцы должны быть в боевой готовности. Я уезжаю по делам — генерал зовёт. Действуйте свободно, по своему усмотрению. Республика нуждается в бойцах.

Он отсалютовал, сел в грязный джип и уехал, подняв облако пыли. Я остался стоять, глядя на роту — этих мальчишек, что пахли ещё молоком, а не порохом.

Я шагнул вперёд, выпрямив спину, хоть тело ныло. Голос вышел хриплый, резкий — как от криков в окопах. Четкий, без пауз, прямой, как удар лопатой.

— Не все из вас вернутся с поля боя. Многие останутся там, где сука-Вестигия бомбит города, деревни, как мою деревню. Это не игры, не мультики и не картинки из плакатов. Я видел, как товарищи таяли в цветных взрывах, как от них оставались одни кости, как Азурма жгла изнутри. Вы спрашиваете, как жить? Я скажу: я приказываю — вы делаете.

Один парень в строю — Алексей, с штанами на несколько размеров больше, с детским лицом, поднял худую руку. Лицо бледное, губы дрожат, щекастый паренёк, подал голос, тонкий, срывающийся

— Товарищ капитан... А если... если станет страшно?

Я повернулся к нему. Рука сама потянулась к кобуре, движением, отточенным до автоматизма. Холод дула уперся Алексею в лоб прежде, чем тот успел моргнуть. — Страшно? — мои губы едва шевельнулись. — Тебе уже должно быть страшно. Потому что если ты задаёшь этот вопрос здесь, там ты просто обосрёшься и умрёшь. И утянешь за собой ещё пятерых. Бойся сейчас. Чтобы потом было некогда.

Алексей замер, глаза огромные, пот капал со лба. Но он не пикнул. Я отошёл на шаг назад, убрал пистолет в кобуру — кликнули замки. Голос ровный, без злобы, только правда.

— Дисциплина — это ваш шанс выжить. Говорите ясно, без нытья. Завтра подъём в 4:30. Начнём тренировки.

Рота встала по стойке смирно, но в глазах их читался шок.

— Вольно, разойтись, — я ушёл в казарму, тело гудело, как после боя. Я плюхнулся на соломенный матрас в углу казармы офицеров — старом амбаре, где запах плесени смешивался с грязью и старым табаком.

Крыша текла, капли барабанили по ржавому ведру у двери, как метроном в голове музыканта. Карта Красианской республики висела на стене, утыканная булавками: красные — наши позиции, синие — вестигские, и фиолетовые — зоны проникновений, где магический мир просачивался сквозь трещины, как чума. Я посмотрел под свою кровать. Майор оставил там ящики с инъекторами — тонкие, как сигаретные фильтры, с бирками «Экспериментальные образцы».

«Они научатся, или сломаются. Как повезет» — Я не питал даже капли надежды на этих солдат. Азурма внутри требовала, но я сжал зубы. Я начал готовить план тренировок.

Темная, как воронье крыло, ночь накрыла небосвод. Свинцовые тучи перекрыли луну, на улице воцарился мрак.

Я лежал на соломенном матрасе, ворочаясь и недовольно постанывая. Я не мог уснуть. За стенами доносились всхлипы и приглушённые стоны — новобранцы, которых настигла первая ночь в аду. В голове звенело, тело выло, требуя дозу. Я уже почти поддался, потянувшись к ящику с «экспериментальными образцами», когда услышал тихие шаги.

— Товарищ капитан, вам не спится? — почти бесшумно подкрался ко мне Рамазан.

— Уходи, щенок, — не поворачиваясь в его сторону, твердо прошипел я. Я не желал говорить, я просто хотел покоя.

— Я не могу. После того, что вы сказали на плацу... Вы ненавидите нас? Новобранцев? Мы же просто хотим защитить Родину, — почти шепотом произнес младший лейтенант, с небольшой ноткой печали.

— Ненавидеть вас — всё равно что ненавидеть дождь. Бесполезно. Вы просто явление природы. Лавина из мяса и глупости, которую мне поручили направлять, — повернувшись к нему, немного приподнявшись с кровати, произнес я.

— Но мы же будем сражаться за одно дело! За республику!

Я полностью встал, а моя тень накрыла Рамазана, словно камень муравья.

— Республике от тебя нужна только твоя смерть, мальчик. Аккуратная, желательно героическая и желательно — подальше от глаз обывателей. Всё остальное — твои проблемы.

— Вы... вы циник, — произнес он, отступая назад, спотыкаясь об ножку стола.

Я издал негромкий, сухой звук, больше похожий на предсмертный хрип, чем на смех.

— Циник? — мой голос — скрежет ржавого железа. — Если для тебя «узнать правду», лишиться всего, что имел, и, о боже, вернуться с войны живым означает быть циником... Тогда да, младший лейтенант. Я гребаный циник.

Я сделал шаг вперед, моя статная фигура возвышалась над телом юного, еще зеленого младшего лейтенанта Рамазана.

— Я — ходячее подтверждение того, что все ваши учебники по героизму написаны дерьмом. Я выжил. Не потому что прошёл академию. Не потому что был «готов». Я не был готов! Ни один из нас не был! Мы молились, блядь, молились всем богам, в которых не верили с детства! Весь наш взвод уверовал в господа за одну ночь! Хватило одного выстрела из артиллерии! А мы молились... Молились, пока вены не начинали рваться от передоза Азурмы... потому что эта сучья жидкость не покидала наши тела. Никогда!

мой голос сорвался в леденящий шёпот, острый как бритва.

— А ты, Рамазан... ты терял родных? Видел, как их обгоревшие тела вытаскивают из-под обломков твоего же дома? Как ребенок рядом плачет, потому что его сестру разорвало на две половины?!

Возникла могильная тишина. В ушах стучала кровь, отбивая дробный, сумасшедший ритм. А Рамазан стоял, опустив голову. Когда он поднял лицо, по нему текли слёзы, но голос у него тихий и чёткий, почти бездонный.

— Мою мать убили красианские солдаты. Во время «освобождения» нашей деревни в Вестигии. Она бросилась на штык, чтобы закрыть мою сестру... Меня она спрятала в погреб. Я три дня слушал, как ваши солдаты надругались над ее телом. А когда я вышел, от нее живого места не осталось.

Он сделал шаг навстречу ко мне, и в его мокрых глазах горело не безумие, а странная, леденящая решимость.

— Она научила меня двум вещам. Ненавидеть войну. И защищать людей. Любых людей. Мою сестру, Айше, имперцы забрали в рабство, как дочь «предателей». А ваша Республика... она дала мне шанс выжить. Так что не учи меня, что такое смерть. Я знаю. Но, и Империя, и Республика — для меня всего лишь стороны, что отняли у меня всё.

Я издал лишь короткий, ядовитый смешок.

— Какой трогательный бред. Ты идёшь на нашу войну, с нашим оружием, чтобы убивать наших врагов... и несешь эту пацифистскую чушь? Скажи честно, щенок. Ты готов сегодня, прямо сейчас, вскрыть глотку вестигскому солдату? Выпустить ему кишки на грязь и смотреть, как он бьётся в конвульсиях?

Впервые, я увидел в новобранце не страх, не грусть. Его плечи были расправлены, а глаза смотрели прямо в мою душу. Не с обидой, не со злостью. Он не моргал. Лишь решительно смотрел на меня.

— Нет. Я готов умереть, чтобы прикрыть его от шквального огня. Или солдата республики. Или вот того старика, что копался тут в огороде. Тут рядом ведь деревня, вы знали? А я знаю.

Был там, помогал им, — он взял небольшую паузу, чтобы набрать воздуха в легкие. — Я здесь не для того, чтобы убивать. Я здесь для того, чтобы спасать. Не Вестигию. Не Красиану. Просто... людей. Пока такие, как вы, режут друг друга, кто-то должен таскать раненых с поля боя.

Я замер. Впервые за долгие годы кто-то по-настоящему меня шокировал. Не цинизмом, а этой чудовищной, невозможной, святой наивностью. Эта идея настолько же безумна, насколько и чиста

— Они сожрут тебя с потрохами, мальчик. Твоё доброе сердце склюют, как падаль, вороны. И ты умрёшь самым первым, пытаясь протянуть руку тому, кто откусит её по локоть, — тихо, почти с недоумением произнес я.

— Возможно. Но я умру, глядя им в глаза не как враг, а как человек. И это будет единственная победа, которая имеет для меня значение, — он лишь устало улыбался, вытирая слезы тыльной стороной ладони. Предо мной уже не был зеленый офицер, что только окончил академию. Предо мной был Человек.

Он повернулся и ушел из казармы, не оборачиваясь. Его фигура казалась хрупкой, но в ней теперь была стальная решимость, которую не сломить ни мне, ни всей войне. Я был в этом уверен.

Я вышел на улицу, один, в гнетущей тишине, которую нарушал только хрип из моей собственной глотки. Я сжал культю пальца, пытаясь выдавить из себя хоть каплю привычной злобы, но находил лишь ледяную пустоту. Этот щенок... этот безумный, наивный мальчишка вонзил мне в грудь что-то острое и незнакомое.

Над плацем, на фоне угольно-чёрных туч, кружила стая ворон. Их карканье разрывало тишину — хриплое, предвещающее смерть. Весь мир сжимался в этот комок тьмы и скорби.

«Они сожрут его» — снова подумал я, глядя, как одинокая фигура растворяется в сумерках.

И тут я увидел её. Едва заметный просвет в свинцовой пелене туч. Сквозь него пробивался тусклый, холодный свет одинокой луны. Он не согревал, не обещал победы. Он просто был. Упрямый, немой, безумный — как взгляд этого мальчишки, решившего спасать людей в аду.

И я, видевший все лики войны, впервые за долгие годы почувствовал не ярость, не отчаяние, а тихий, леденящий ужас. Не перед смертью. Перед этой одинокой, проклятой, просвечивающей луной. Война неизбежна, как карканье ворон. Но в её кромешной тьме теперь был этот слабый свет. И это было страшнее любого снаряда.