Глава 2 — Глава 2, пробуждение

Утро втискивалось в комнату как заводской дым — серое, безликое, с привкусом ржавчины на языке. Я открыл глаза и сразу все осознал: опять. Комната выглядела как после обстрела танками. Пыльные лучи солнца пробивались сквозь запачканные черной сажей шторами окна, освещая хаос на полу. Пустая игла для Азурмы валялась в луже засохшей крови рядом с батареей — её игла искрилась под светом, как осколок стекла, ещё тёплый от вчерашней инъекции. Рядом — горка пустых банок пива, одна перевёрнутая, несколько поставлены башней. Одежда разбросана в беспорядке: брюки на люстре, рубашка на телевизоре, один носок под столом, а другой оказался в открытом холодильнике. Мебель сдвинута, словно кто-то устроил драку с тенями. Шкаф все еще медленно качался, стул перевернут и без одной ножки, а на журнальном столике — пустая бутылка более крепкого алкоголя, которую я даже не помнил, как открыл. Снова это. Чёртова зависимость приводит комнату к апокалипсису.

Я сел, опираясь на локти, и посмотрел на свои руки. Вены на предплечья вспухли, как реки — ярко-красные, пульсирующие, просвечивающие сквозь кожу, словно бегали под кожей, как артерии, которые вот-вот прорвутся. Они излучали легкий свет. Сердце колотилось бешено, как двигатель старого танка, — раздавалось в ушах, эхом отдавало в рёбрах. Но тело... тело было странным. Я потерял практически все ощущения — будто я завис в воздухе, лёгкий, как перо в вакууме. И в то же время невероятная подвижность: мышцы отзывались мгновенно. Было видно каждое волокно мышц. Но не было усталости, не было лимита, что всегда было чуждо Азурме у магов. Она усиливала разум, переносила духовное тело, но никогда не усиливала тело. Что за херня? Это не Азурма. Точнее... Не только ее влияние.

Это... Частица? Ощущение резануло по сердцу — как будто стеклянный шип воткнулся туда, сначала остро, а потом словно разрывалось на множество частей. С каждым ударом боль усиливалась в миллион раз и врастал все глубже. Раньше такого не было. Раньше Азурма была просто кайфом, разрушающим, но манящим. Боль была удушающей, зависимостью, что цеплялась за душу. А теперь — это.

Я моргнул, и реальность поплыла. Мир потерял краску. Почти все. Я посмотрел в зеркало. Радужка горела рубиновым огнём, как разбитые зеркала, отражающие кровь. Вены возле глаз вспухли сильнее, чем на руках — сеть алых жилок, как трещины в фарфоре, пульсировала под веками. Мир немного замедлился:

предметы вокруг двигались чуть медленнее, важные вещи — письмо на столе. Я мог спокойно увидеть его содержание, не открывая его. Это был счет за электричество. Посмотрев на пустые красные банки пива, я увидел их состав, эффект, процент спирта в моем теле... Это была моя сила — «познание». Раньше познание не было столь сильным, оно помогало находить слабые места... И то не всегда. Я видел скрытое, а мир казался для меня более медленным. Даже медленнее, чем тогда, на войне. Резко голову накрыло волной боли.

галлюцинации, шепоты мёртвых товарищей, родителей, но добавилось что-то новое — на лбу. Рог? Я потянулся рукой и нащупал его: твёрдый, кератиновый выступ, вылезший пока я спал, как у животного из магического мира. Кожа вокруг почернела, потрескалась, как обожжённая земля. Я чувствовал как концентрация Азурмы убывала, и рог начал втягиваться обратно. Хруст — мокрый, смачный, резкий, как кость под месивом, — раздался в голове. Боль хлестнула раскалённым железом: нервы шипели, кожа сжималась, словно сдирали слой за слоем. Я не мог сдержать крик. Я чувствовал, как мои голосовые связки были готовы порваться. Сжав кулаки — культя без пальца дрожала. Через пару минут лоб стал гладким, кожа обычной — серой, бледной, но без следов. Только воспоминание о хрусте и боли осталось жечь. Пот и слезы падали на паркет. Я пытался сдержать позыв, но желчь покинула мой желудок.

Агония прервалась стуком в дверь. Громкий, настойчивый, как призыв к бойцу. Я едва смог встать с пола — тело было слишком легкое, чем когда-либо, а мир перед глазами крутило. Я подошёл к двери, шатаясь только от остаточной боли. Мир всё ещё был замедленным, в красных оттенках: косяк двери пульсировал алым, ручка казалась куском мяса. Я открыл, и на коврике лежало письмо. Серая бумага, толстая, официальная, как картон из архива. Но чернила — ядрёно красные, как кровь из свежей раны. Повестка.

«Эдуард Тихонов Васильевич, по приказу №12, вы должны явиться в военкомат №13 Красианской Республики для медицинского освидетельствования и мобилизации».

В тот же момент телевизор в комнате ожил сам собой — старый ящик на тумбочке, включённый на единственный, государственный канал. Экран замерцал, зернистой чёрно-белой картинкой, и голос диктора загремел:

«По приказу №12 Магистрата, все граждане Красианской Республики мужского пола в возрасте от 18 до 50 лет, ранее проходившие службу или имеющие базовый уровень прохождения обучения, подлежат повторной мобилизации. В связи с эскалацией угрозы со стороны Вестигской Империи и проникновениями магического мира, республике требуются герои. Медицинское освидетельствование состоится в ближайшие 48 часов. Лояльность — наш долг!»

Телевизор фыркнул и погас. Я стоял, сжимая повестку в руке, а в горле собрался ком. Я смотрел и смотрел на красные буквы. Опять. Они не остановятся. Сердце кололо осколком, глаза горели, а мир пульсировал алым.

Я порвал бумагу, заорал во все горло. Одного удара хватило чтобы разбить стол. Я тяжело дышал, когда алые капли капали с костяшек кулаков. Я быстро оделся и покинул квартиру. Столица встретила меня серым угаром Красиана, а впереди, через пять кварталов, ждал военкомат №13. Повестка была порвана, но долг — нет. Я шёл, чувствуя, как время вокруг меня было замедленно. Азурма еще не выветрилась, поэтому я замечал каждую мельчайшую деталь.

«Тогда... В окопе, когда впервые пробудилась моя собственная сила... Было ужасно больно.» — пронеслось в голове, задумавшись. И в правду. Тогда поддержание хотя бы секунды данной способности вызывало кровотечение из глаз, носа... Позже конечно дошло до пяти секунд непрерывно без вреда. Но... Чтобы не было никакого вреда сейчас... Хотя дозировка одна и та же.

Я подошел к зданию военкомата. Старое, потресканное, едва на нем есть живое место. Я легким движением открыл металлическую дверь военкомата. Дверь едва не слетела с петель под моей силой — возможно, очередным побочным эффектом Азурмы — поддалась как бумажная. Дверь скрипнула, и в лицо мне ударил запах: типичный для казённых мест — устоявшийся дым табака, дешёвого одеколона, пропитанной потом бумаги. Здание внутри было серым: потрескавшиеся стены, исписанные объявлениями о лояльности и призывах на службу «Подпиши контракт! Подъемные выплаты от...», ряды металлических стульев с продавленным дерматином и столы, заваленные стопками бумаг и штампами. Люди толпились в коридорах — мужчины всех возрастов, от юнцов с паникой в глазах до ветеранов вроде меня, сутулых и с пустым взглядом. Кто-то кашлял в кулак, другие бормотали себе под нос, крутя медали. Я встал в очереди к стойке регистрации, чувствуя, как замедленный мир всё ещё пульсировал вокруг: часы на стене тикали медленно, как пульс раненого, а красные чернила штампов казались живыми, текущими по бумаге. Но резко мир вернулся к нормальному течению времени.

— Следующий! — прогремел женский гнусавый протяжный голос из окошка. Я подошёл, видя перед глазами разные образы: фамилии вокруг меня двигались как в замедленной съёмке, составы документов. Я знал имя каждого человека в данном помещении. Женщина за стойкой, с лицом как у жизни, смятой бумагой, уставилась на меня сквозь очки. — Нуууу? Долго ждать?

Я не понимал чего она хочет от меня и почесав затылок, я попытался собраться.

Повестку, военный билет и паспорт, — недовольно буркнула она, не поднимая глаз. Она повернулась к коллеге, недовольно обсуждая что-то. Но я слышал все идеально.

«Как же я устала, Свет. Только начало дня, а уже терпеть не могу.» — тихо прошипела она подружке.

"У меня нет повестки," — солгал я почти автоматически. Повестка была порвана, но я знал, что долг — не порвёшь. Я протянул военный билет, но паспорт давать не собирался.

— Меня зовут Эдуард Тихонов Васильевич. Капитан магической пехоты, комиссованный после ранения. Орден героя. Тут должна быть ошибка — я уже отслужил. В билете все написано, — твердо офицерским голосом сказал я.

Она нахмурилась, но стукнула по клавишам пишущей машинки с грохотом, похожим на автоматную очередь.

— Подождите. Света! Позови Михалыча! — крикнула она, и через пару минут появился майор — коренастый тип с усами как щёткой, форма усыпанная орденами, но лицо с рубцами от Азурмы, как у меня. Он вывел меня в боковую комнату для комиссии, где ждал врач — худощавый, с глазами, скрытыми за дымом сигареты.

Врач быстро окинул взглядом и кивнул. Через пару минут он чиркнул пару слов в моем деле и отложил его. Я четко видел: «Годен».

— Тааак... Товарищ Тихонов, — прорычал майор. — Мы знаем твою историю. Герой Цоковинки, лейтенант что дошел до звания капитана. Но приказ №12 касается всех. Вестигская сволочь лезет куда не следует, а ты, товарищ, опытный. Твои способности и знания нужны республике. Ты нужен нам.

Майор развалился в кресле, закинув сапоги на стол. Небольшая грязь упала на маленький листок.

— Буду честен, капитан. Светлое будущее, Тихонов, для тебя уже отменили, — он потянулся к сигаре, прикурив. — Но есть кое-что получше. Шанс снова поставить их всех на колени. Тех, кто сжёг Цоковинку. Тебе разве не хочется посмотреть, как они горят?

Я сжал кулаки, чувствуя, как вены на руках вспыхнули красным, а мир остановился на секунду — я слышал всё идеально, слишком идеально, познание шептало все сокрытое, разбирая его слова на фразы, буквы, черточки, интонации и даже биение сердца под формой. Документы на столе всплыли в сознании: «годен с оговорками», строчки о моей зависимости, но с пометкой «огромный потенциал. Авангард.». Боль в груди вернулась — шип из воспоминаний: окопы под Вестигой, крики и слезы товарищей, рёв магической артиллерии над Цоковинкой.

«Они зовут меня героем, а сами сломали меня» — подумал я, и культя пальца дёрнулась, мстительный огонь, который я давил годами.

— Способности? — прорычал я, голос хриплый от желчи. — У меня не осталось ничего, я давно сломан. Азурма тянет меня, рвет на маленькие куски. Я видел, как солдаты сходят с ума от галлюцинаций, как я едва не разнёс свой взвод на войне! Комиссовали по делу — я угроза. А сейчас вы снова призываете меня?! — я не мог сдержать гнев. Я ударил по столу, расколов его как льдину. Пар так и рвался из моего рта, а глаза выражали желание крови.

Майор поднялся и подошел ближе, его дыхание пахло дешёвым табаком и спиртом.

Я молчал. Глаза его, горящие рубиновым огнём, были неподвижны.

— Не хочешь мстить? — майор спокойно выдохнул дым. — Ну что ж. Тогда — долг. У тебя их два: перед республикой и перед могилой твоих родителей. Второй ты можешь проигнорировать. Первый — нет. Выбирай.

Он достал сигару, немного покрутив ее в руках, положил себе в рот.

Майор наклонился вперёд, и в его глазах на секунду мелькнуло нечто настоящее, хищное.

— Выбора, Тихонов, у тебя и не было. Просто ты до сих пор этого не понял. Подпиши. И сохрани хоть тень достоинства. Или не подписывай. Для нас разницы нет.

Врач встал, его лицо — маска бесстрастия, сигарета тлела в углу рта, как тлеющий фитиль. Он медленно покинул кабинет, чтобы отнести дело.

— Капитан Тихонов, под ваше командование будет назначена рота из 150 человек, входящая в 47-й батальон магической пехоты. Служите во славу Республики.