Глава 1 — Пришедший с зимней дороги

Есть старые дороги, которые живут дольше королевств. Люди строят дома, возводят стены, пашут поля и думают, что так будет всегда, а потом приходит новая война или долгая зима, и дом пустеет, стена рассыпается, поле зарастает бурьяном. Но дорога остаётся. Она лишь немного меняет цвет, становится шире или уже, принимает на себя новые следы и забывает старые. В Бри старики часто говорили, что Восточная дорога старше памяти человеческой. По ней когда-то ходили короли Арнора, потом — их гонцы, потом — торговцы и странники, а теперь всё больше люди без рода и без дома, которые редко рассказывают, откуда пришли и куда направляются. В первый день нового года на дороге было пусто. Стоял мороз. Не такой, от которого ломаются деревья, а тихий, зимний мороз, когда снег скрипит под сапогами и далеко слышно, как стучат копыта. Над холмами висело низкое серое небо, и казалось, будто солнце вовсе забыло про эти земли. У ворот Бри скучали двое стражников. Один был уже немолодой, широкоплечий человек по имени Роб. Он служил при воротах столько лет, что мог узнать половину окрестных жителей ещё по походке. Второй был моложе и совсем недавно получил своё копьё. Его звали Хэл. Утро тянулось медленно.

— Плохое начало года, — сказал Хэл, переступая с ноги на ногу. — Ни одного торговца.

— Значит, и работы нет.

— А жалованье всё то же.

— Это ты зря, — ответил Роб. — Пока нет работы, жалованье кажется маленьким. Когда работы слишком много, начинаешь думать, что его вовсе нет.

Молодой усмехнулся.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что всегда так выходит.

Они ещё немного помолчали. Где-то за воротами кричала ворона. Хэл посмотрел на дорогу и прищурился.

— Там кто-то идёт.

Роб тоже поднял голову.

На белом снегу действительно двигалась одинокая фигура. До неё было ещё далеко, и сперва казалось, будто это просто тёмное пятно. Потом стало видно, что путник идёт пешком и несёт за спиной дорожный мешок.

— Один, — сказал Хэл.

— Вижу.

— Лошади нет.

— И это вижу.

— Странный какой-то.

Роб не ответил. Человек приближался медленно, но шаг его не сбивался. Он не оглядывался по сторонам и не кутался от ветра, словно давно привык к зимней дороге. Когда между ним и воротами осталось несколько десятков шагов, молодой стражник заметил, что правая рука путника заканчивается чуть выше локтя. Пустой рукав плаща был аккуратно закреплён у плеча. Правая сторона лица скрывалась под бинтами, поверх которых падали тёмные волосы. Хэл невольно выпрямился.

— Что-то мне это не нравится.

— Не торопись, — тихо сказал Роб. — Дорога многих людей меняет.

Путник остановился перед воротами. Несколько мгновений никто не говорил ни слова. Ветер тронул полы его плаща.

— Добрый день, — наконец произнёс Роб.

— Добрый, — ответил незнакомец.

Голос его оказался спокойным и немного хриплым, будто он давно не разговаривал.

— По какому делу в Бри?

— Ищу ночлег.

— Надолго?

— Пока не знаю.

Хэл внимательно посмотрел на него.

— Откуда идёшь?

Человек немного помолчал.

— С востока.

Молодой стражник ждал продолжения, но его не последовало.

— С востока — это слишком большое место, — сказал он. — Там и Пустоши, и реки, и Бог знает что ещё.

— Вот потому я так и ответил.

Роб тихо кашлянул, скрывая усмешку.

— Имя у тебя есть?

— Винсент.

— Прозвище?

— Нет.

— Родня в Бри?

— Нет.

Хэл всё ещё смотрел настороженно.

— Оружие носишь?

Винсент слегка повернул голову.

— На дороге без него бывает трудно.

— Покажи.

Человек молча расстегнул плащ.

У пояса висел длинный чёрный клинок. Необычным он казался уже потому, что у него не было рукояти. Лезвие было обмотано тёмной тканью, и со стороны могло показаться, будто оружие сломано. Хэл нахмурился.

— Это ещё что такое?

— Меч.

— Сам вижу, что не лопата.

— Тогда зачем спрашивать?

Роб негромко хмыкнул.

— Не обижайся на него. Первый год на службе. Ему кажется, что каждый второй путник непременно разбойник.

— А каждый первый? — спросил Винсент.

— Каждый первый просто хочет поесть и согреться.

На этот раз улыбнулся даже Хэл.

— Ладно. Если не собираешься устраивать неприятности, проходи.

Винсент полез в карман плаща, достал несколько монет и протянул их старшему стражнику. Тот быстро пересчитал деньги и убрал их в сумку.

— В «Гарцующий Пони» пойдёшь?

— Если там найдётся свободная кровать.

— Найдётся. Барлиман любит серебро не меньше остальных.

Винсент кивнул. Он уже сделал несколько шагов, когда Роб окликнул его.

— Эй.

Путник остановился.

— Один совет.

— Какой?

— В Бри люди любопытные. Они могут долго смотреть, но не любят, когда им врут.

— Я постараюсь не врать.

— А если начнут спрашивать про лицо?

Винсент немного подумал.

— Скажу, что оно мне досталось таким.

Старый стражник посмотрел на него, потом негромко рассмеялся.

— Что ж... для начала этого достаточно.

Винсент вошёл в город, а ворота за его спиной медленно закрылись.

Хэл проводил его взглядом.

— Не нравится он мне.

— Почему?

— Не знаю.

— Это плохая причина.

— А тебе он нравится?

Роб долго смотрел на пустую зимнюю дорогу.

— Мне кажется, — сказал он наконец, — что этот человек очень устал.

— И только?

— Нет.

— Тогда что ещё?

Старый стражник поправил меховой воротник.

— А вот этого я пока не понял.

***

В Бри редко происходило что-нибудь такое, что можно было бы потом вспоминать целую зиму. Жизнь здесь текла размеренно. По утрам хозяева открывали ставни, выгоняли скотину со дворов и ругались на погоду, днём торговали, чинили заборы или работали в мастерских, а вечером собирались либо у себя дома, либо в «Гарцующем Пони», где можно было услышать новости быстрее, чем они успевали состариться. Поэтому появление чужака всегда замечали. Не потому, что люди в Бри были недоверчивы. Скорее потому, что они слишком долго жили на перекрёстке дорог. Здесь привыкли смотреть, кто пришёл, откуда и с каким лицом. Старый пастух мог не помнить, куда положил нож, но обязательно вспомнил бы, что три месяца назад через город проходил гном с рыжей бородой и хромой пони. Винсент чувствовал на себе взгляды, пока шёл по улице, но головы не поднимал. Слева находилась кузница. Из распахнутых дверей тянуло горячим железом и угольным дымом. Кузнец работал молотом, и каждый удар разносился далеко по морозному воздуху. Немного дальше две женщины выбивали ковры прямо на снегу и, заметив незнакомца, на несколько мгновений забыли о своей работе. Возле колодца трое мальчишек толкали друг друга локтями.

— Гляди, — шепнул один. — У него руки нет.

— Сам вижу.

— А лицо?

— Может, разбойники.

— Или волки.

— Волки людей не бинтуют, дурень.

Винсент услышал их, но даже не повернул головы. Он давно понял одну простую вещь: дети боятся того, чего ещё не знают, а взрослые — того, что уже видели. Улица медленно поднималась вверх, и вскоре над крышами показалась вывеска с белым пони, вставшим на дыбы. Возле коновязи стояли две лошади и небольшой крытый возок. Из трубы густо валил дым, а окна светились тёплым жёлтым светом, особенно ярким на фоне зимнего дня. Винсент остановился. Не потому, что сомневался. Просто после долгой дороги человек иногда забывает, что такое крыша над головой. И тогда даже обычный трактир кажется чем-то почти невероятным. Он поднялся по ступеням и открыл дверь. Внутри было тепло. Пахло печёным хлебом, тушёным мясом, мокрыми плащами и дымом от дров. Кто-то громко смеялся. За дальним столом спорили два возчика, а возле очага старик рассказывал что-то настолько увлекательное, что четверо слушателей забыли про кружки в своих руках. Когда дверь распахнулась и впустила в зал морозный воздух, несколько человек обернулись. Винсент спокойно закрыл дверь за собой и снял с плеч дорожный мешок. За стойкой стоял полный мужчина с красным лицом и густыми бакенбардами. Он как раз пытался одновременно выслушать кухарку, пересчитать монеты и объяснить кому-то из работников, что дрова сами в поленницу не прыгают.

— Нет, Марта, если муки осталось на два дня, значит, нужно заказать на четыре!.. Том, не туда ставь бочку, она проход загородит... Да кто кружку на лестнице оставил?..

Тут он заметил нового гостя и тяжело выдохнул.

— Вот только тебя и не хватало.

Винсент слегка наклонил голову.

— Если я пришёл не вовремя, могу подождать.

— Нет уж, — ответил трактирщик. — Если я всех начну просить подождать, то через неделю трактир будет стоять пустой. Что нужно?

— Комната на ночь. И что-нибудь горячее, если найдётся.

— Найдётся. Пока Марта не решила, что гостей кормить вредно для хозяйства.

Из кухни тут же донёсся громкий женский голос:

— Я всё слышу, Барлиман!

— Вот видишь? — проворчал хозяин. — И это тоже моя работа.

Несколько человек в зале рассмеялись. Барлиман внимательно посмотрел на путника.

Он заметил и бинты, и пустой рукав, и длинный предмет под плащом, но, в отличие от молодого стражника, ничего не спросил.

— Звать как?

— Винсент.

— Деньги есть?

Вместо ответа Винсент достал несколько серебряных монет. Барлиман быстро взял одну, попробовал её ногтем и кивнул.

— Этого хватит. Комната маленькая, зато крыша не течёт. Если повезёт, соседи храпеть будут не слишком громко.

— Мне доводилось спать и в худших местах.

— Все так говорят. А потом оказывается, что худшего места, чем общая спальня в моём трактире, они ещё не встречали.

Он вытер руки о передник и неожиданно спросил:

— Далеко шёл?

— Достаточно.

— Пешком?

— Да.

— Это зря. Пешая дорога зимой быстро делает человека старше.

— Лошадь стоит дорого.

— Это тоже верно.

Несколько мгновений они молчали.

Барлиман опёрся на стойку.

— Ты не похож на купца.

— Я и не купец.

— На фермера тоже.

— И на фермера не похож.

— Тогда кто же ты?

Винсент посмотрел на огонь в очаге.

— Сейчас — просто человек, который хочет поесть.

Трактирщик внимательно посмотрел ему в глаза. Потом вдруг усмехнулся.

— Вот это уже разговор, который я понимаю. Остальные вопросы могут подождать до завтра.

Он повернулся к кухне и крикнул:

— Марта! Ещё одна порция похлёбки!

— А платить кто будет?

— Гость!

— Тогда не жалко!

Снова раздался смех.

Барлиман взял со стойки деревянный ключ.

— Комната наверху, последняя дверь слева. Мешок можешь пока оставить здесь.

— Благодарю.

— И ещё.

Винсент остановился.

— В моём доме одно правило.

— Какое?

— Если ищешь драку — ищи её где-нибудь на улице.

— Я не ищу драки.

— Хорошо. Потому что я их тоже не люблю. Они ломают мебель, а новую потом приходится покупать за свои деньги.

Винсент впервые за весь день едва заметно улыбнулся.

— Это разумное правило.

— Я вообще человек разумный, — серьёзно сказал Барлиман. — Только гости редко это ценят.

Путник взял ключ и медленно направился к лестнице. Трактирщик проводил его взглядом. Возле стойки уже стоял один из постоянных посетителей.

— Кто такой? — тихо спросил он.

Барлиман пожал плечами.

— Не знаю.

— Вид у него странный.

— В Бри много странных людей проходит.

— А этот останется?

Хозяин посмотрел на лестницу, где только что исчезла высокая тёмная фигура.

— Если дорога его отпустит, останется, — сказал он. — А если нет... значит, снова уйдёт.

— Думаешь, он опасный?

Барлиман взял со стойки пустую кружку и начал медленно её протирать.

— Опасные люди обычно очень много шумят. Этот за всё время сказал меньше десятка фраз.

— Это плохо?

— Это значит, что сначала нужно дать ему спокойно поужинать, а уже потом делать выводы.

***

Наверху было тихо. Не той тишиной, какая бывает в заброшенных домах, а обычной, вечерней. Где-то за стеной кто-то ходил по комнате, негромко скрипели старые половицы, снизу доносились голоса и смех. Пахло сухим деревом, дымом и чем-то ещё, что бывает только в старых трактирах, где под одной крышей сменилось много поколений хозяев и ещё больше постояльцев. Винсент открыл дверь, поставил дорожный мешок на пол и оглядел комнату. Она была маленькой. У стены стояла кровать с тяжёлым шерстяным одеялом, рядом — простой деревянный стол, на котором лежала сальная свеча, а возле окна — стул с чуть покосившейся спинкой. За мутным стеклом виднелась улица. По ней медленно шёл человек с вязанкой дров, а за ним вприпрыжку бежала собака. Ничего особенного. Но после многих ночей под открытым небом и такая комната могла показаться богатой. Винсент снял мешок и осторожно прислонил к стене свёрток с чёрным клинком. Потом подошёл к окну. Люди внизу спешили по своим делам. Из лавки булочника вышла женщина с корзиной, двое мужчин спорили возле телеги, а какой-то старик долго стряхивал снег с сапог, прежде чем войти в трактир. Обычная жизнь. Такая, которой он давно не видел. Он не сразу понял, что всё это время стоял, положив ладонь на оконную раму, словно боялся, что картина за стеклом исчезнет. Снизу донёсся голос Барлимана:

— Если кто-нибудь ещё раз оставит грязные сапоги у самого входа, я выставлю их на улицу отдельно от хозяина!

Кто-то громко рассмеялся. Потом раздался ответ:

— Не ворчи, Барлиман! Новый год только начался!

— Вот потому и не хочу начинать его с мытья полов!

Винсент невольно задержался у двери. Эти голоса были непривычными. Они не требовали ничего, не приказывали, не спорили о цене чужой жизни. Люди просто разговаривали. Через несколько минут он снова спустился в общий зал. Вечер успел вступить в свои права. Свечей стало больше, а вместе с ними стало больше и шума. Несколько путников пришли с дороги, стряхнули снег с плащей и теперь грели руки у очага. Барлиман заметил Винсента и махнул рукой.

— Сюда. Пока твою похлёбку кто-нибудь не съел.

— Здесь это часто случается?

— Если опоздать — очень часто.

На столе уже стояла глубокая миска, ломоть тёплого хлеба и кружка горячего настоя. Винсент сел. Несколько мгновений он просто смотрел на еду.

— Что-то не так? — спросил Барлиман.

— Нет.9

— Тогда ешь. Марта не любит, когда её стряпня остывает.

Винсент взял ложку. Похлёбка была самой обычной: мясо, картофель, немного репы и травы. Но она была горячей. Барлиман присел на свободный стул напротив.

— Народу сегодня немного.

— Это плохо?

— Для хозяина трактира — плохо.

— А для гостей?

— Для гостей хорошо. Значит, похлёбки достанется больше.

Он внимательно посмотрел на путника.

— Роб сказал, что ты пришёл с востока.

— Да.

— Далеко был?

— Далеко.

— Ты, я смотрю, человек немногословный.

— Так говорят.

— А знаешь, что говорят у нас?

— Нет.

— Если человек мало говорит, значит, либо он очень умён, либо очень устал.

— И что ты решил?

Барлиман задумчиво потёр подбородок.

— Пока не решил.

Он поднялся.

— Ладно. Не буду мешать.

Но не успел сделать и двух шагов, как из-за соседнего стола окликнули:

— Эй, хозяин! Кто это у тебя?

Спрашивал невысокий седой возчик с красным носом.

— Постоялец.

— Это мы и сами видим. Откуда он?

Барлиман развёл руками.

— Откуда-то с дороги.

— Не похож он на обычного путника.

— А ты похож?

За столом засмеялись. Возчик тоже усмехнулся.

— Ну, на обычного, может, и нет.

Он посмотрел на Винсента.

— Не обижайся. Просто любопытно. У нас зимой новые лица редко появляются.

Винсент отложил ложку.

— Я не обижаюсь.

— Значит, всё-таки поговоришь?

— Если разговор будет хорошим.

— Вот и славно.

Возчик взял свою кружку и пересел ближе.

— Меня зовут Хоб. Я уже двадцать лет вожу товары между Бри и южными деревнями. А это Дэн.

Его сосед лениво поднял руку.

— Добрый вечер.

— Добрый, — ответил Винсент.

— А тебя как звать?

— Винсент.

— Странное имя.

— Возможно.

Хоб отпил из кружки.

— Значит, идёшь с востока, пешком, один и среди зимы.

— Так вышло.

— Дом потерял?

— Можно и так сказать.

Возчик кивнул, словно услышал вполне понятный ответ.

— У меня брат такой был.

Винсент посмотрел на него.

— Тоже много ходил. Всё говорил, что где-то найдёт место получше. Потом вернулся и сказал, что лучшего места, чем собственный дом, на свете нет.

— И что было потом?

— Женился, потолстел и перестал куда-либо ходить.

За столом снова засмеялись.

— Видишь, — сказал Хоб, — я человек простой. Мне кажется, что каждому рано или поздно нужен дом.

Винсент немного помолчал. Потом тихо спросил:

— А если человеку некуда возвращаться?

Возчик не ответил сразу.

Он повертел кружку в руках и только потом сказал:

— Тогда, наверное, приходится искать место, где тебя не прогонят.

В трактире вдруг стало немного тише.

Барлиман, который раскладывал на стойке счётные дощечки, на мгновение поднял голову. Хоб кашлянул.

— Ну... если решишь задержаться, в Бри люди разные. Есть ворчуны, есть лентяи, есть даже такие, что любят считать чужие деньги. Но плохих всё-таки меньше, чем хороших.

— Намного меньше, — подтвердил Дэн.

— Хотя ворчунов хватает, — добавил Барлиман.

— Это ты про себя?

— В первую очередь.

Все рассмеялись. И впервые за долгое время Винсент не почувствовал, что сидит среди чужих людей.

***

Разговор за столом постепенно вернулся к обычным для трактира делам. Хоб принялся рассказывать, как осенью его старая лошадь упрямо отказалась переходить маленький ручей, через который до неё проходили десятки других лошадей, Дэн уверял, что всему виной была не лошадь, а сам хозяин, который забыл взять с собой овёс, а Барлиман время от времени вставлял замечания, стараясь при этом делать вид, что вовсе не слушает. Винсент больше молчал, чем говорил. Но теперь это молчание уже не казалось тяжёлым. Оно было похоже на молчание человека, который сидит у чужого очага и ещё не решил, можно ли считать его своим.

— Нет, ты послушай, — говорил Хоб, стуча кружкой по столу. — Я ей говорю: «Ласка, переходи». Она стоит. Я её за повод — стоит. Я её подталкиваю — стоит. А потом подходит пастухский мальчишка, свистит, и она идёт за ним, будто всю жизнь его знала.

— Потому что мальчишка был умнее, — заметил Дэн.

— Чем я?

— Чем ты и твой возок вместе.

— Вот поэтому у тебя друзей и нет.

— Зато лошади меня слушаются.

Барлиман покачал головой.

— Если вы сейчас опять начнёте спорить, кто лучше понимает лошадей, я выставлю обоих чистить конюшню.

— А гость? — спросил Хоб, кивнув в сторону Винсента. — Его тоже?

— Нет. Он хоть ест спокойно.

Винсент поднял взгляд от миски.

— Если нужно помочь, я могу.

Барлиман даже рукой махнул.

— Не нужно. Человек, который только пришёл с дороги, должен сначала отдохнуть. Работы и без того хватает.

— Справляешься?

— А куда деваться? Мой отец держал этот трактир, его отец тоже, и дед его, если верить семейным россказням, тоже чем-то похожим занимался. Когда долго живёшь на одном месте, начинаешь думать, что стены сами знают, что делать.

— А они знают? — спросил Винсент.

— Нет, конечно. Но надеяться никто не запрещает.

Он поднялся со стула и пошёл к стойке, где двое молодых работников пытались втащить тяжёлый бочонок.

— Осторожнее! — донёсся его голос. — Если уроните, я вас обоих на его место поставлю!

Хоб проводил трактирщика взглядом и негромко сказал:

— Хороший человек.

— Давно его знаешь? — спросил Винсент.

— Всю жизнь. Он вечно ворчит, вечно забывает половину дел и никогда не может найти то, что сам только что положил. Но если кто-нибудь попадёт в беду, первым придёт именно он.

Дэн кивнул.

— Несколько лет назад один парень зимой заблудился на дороге. Нашли его уже к ночи. Так Барлиман сам выскочил на мороз, хотя у него тогда жар был. Потом ещё неделю кашлял.

— И ругался, — добавил Хоб.

— Очень ругался.

— На кого?

— На этого парня. Говорил, что если человеку хочется умереть от холода, то нечего втягивать в это честных трактирщиков.

Все трое негромко засмеялись. Потом Хоб вдруг внимательно посмотрел на Винсента.

— А ты чем занимался до дороги?

Вопрос был простым, без всякого дурного умысла. Но Винсент ответил не сразу. Он медленно провёл пальцами по краю деревянной миски.

— Разным.

— Это мы уже слышали.

— Работал.

— Кем?

— Там, где был нужен.

— Солдатом?

Винсент посмотрел в огонь.

— Иногда.

— Наёмником?

— Нет.

— Стражником?

Он слегка пожал плечами.

— Можно назвать и так.

Хоб не стал расспрашивать дальше.

— Моему старшему сыну тоже хотелось стать стражником, — сказал он. — Пока не понял, что зимой им приходится стоять у ворот.

— А сейчас кем он стал?

— Кузнецом. Теперь зимой у него мёрзнут только руки.

Дэн усмехнулся.

— И кошелёк.

— Это верно.

На некоторое время разговор снова затих. За окнами начало темнеть. Снаружи прошёл человек с фонарём. Его жёлтый свет скользнул по стеклу и исчез. В трактир вошли ещё двое путников. Они стряхнули снег с плащей, поздоровались с хозяином и уселись ближе к огню. Один достал небольшую дорожную свирель и тихонько попробовал несколько нот.

— Не вздумай, — сразу сказал Барлиман.

— Почему?

— В прошлый раз ты играл так долго, что мои гости начали расходиться по домам.

— Они просто устали.

— Они просто хотели спать.

Тот спрятал свирель обратно.

— Хозяева трактиров ничего не понимают в музыке.

— Очень даже понимают, — ответил Барлиман. — Если после музыканта остаётся больше посетителей, чем было до него, значит, он хороший.

Хоб наклонился к Винсенту.

— Вот так он обо всём судит.

— По посетителям?

— По посетителям, по кружкам и по тому, сколько хлеба осталось к вечеру.

Винсент невольно улыбнулся.

Барлиман заметил это из-за стойки и на мгновение задержал взгляд. Потом подошёл к их столу.

— Кажется, похлёбка всё-таки была не такой уж плохой.

— Хорошая.

— Я так и скажу Марте. Она не поверит.

Он поставил на стол маленький чайник с горячим настоем.

— За счёт дома.

— Не нужно.

— Нужно. В такую погоду человек должен пить что-нибудь горячее.

Винсент хотел что-то ответить, но трактирщик уже отвернулся. Хоб проводил его взглядом.

— Видишь?

— Что?

— Если Барлиман начинает угощать за свой счёт, значит, решил, что ты порядочный человек.

— А если ошибся?

— Тогда он ещё неделю будет всем рассказывать, как плохо разбирается в людях.

Винсент медленно налил себе настоя. От кружки поднимался пар. Он смотрел на него несколько секунд, потом тихо спросил:

— А если человек сам в себе не разобрался?

Хоб нахмурился.

— Это как?

— Бывает, что долго идёшь по дороге и однажды перестаёшь понимать, куда именно идёшь.

Старый возчик задумался.

— Не знаю. Я всю жизнь ездил по одним и тем же дорогам.

— И никогда не хотел свернуть?

— Хотел.

— Почему не свернул?

Хоб усмехнулся.

— Потому что дома меня ждали.

Он сказал это совсем просто, словно говорил о погоде. Но Винсент больше ничего не спросил. За окнами медленно падал снег, а в большом зале «Гарцующего Пони» потрескивали дрова в очаге, гремели кружки и звучали самые обычные человеческие разговоры, из которых и складывается жизнь маленьких городов.

И никто из сидевших в тот вечер за столами ещё не знал, что человек с перевязанным лицом запомнит этот вечер гораздо лучше многих других дней своей жизни.

***

Чем ближе был вечер, тем больше людей собиралось в трактире. Для жителей Бри это было делом привычным. Кто-то приходил поужинать, кто-то узнать новости, а кто-то просто не любил сидеть дома в одиночестве. Зимой темнота наступала рано, ветер гулял по улицам без всякого дела, и живой человеческий голос ценился куда больше, чем в тёплое время года. Барлиман ходил от стола к столу, будто капитан небольшого корабля. Он успевал принести кружки, отчитать работника, встретить новых гостей и ещё на ходу переброситься парой слов со старыми знакомыми.

— Хозяин! — окликнули его от двери.

— Что ещё?

— Дрова возле кухни закончились.

— Не закончились.

— Закончились.

— Значит, кто-то опять складывал их не туда.

— А если туда?

— Тогда кто-то слишком быстро их жёг.

Он тяжело вздохнул и посмотрел по сторонам.

— Том! Где Том?

Из кухни выглянул молодой парень.

— Здесь я.

— Дрова видел?

— Видел.

— Почему они закончились?

— Потому что сгорели.

В трактире раздался смех. Барлиман поднял глаза к потолку.

— Иногда мне кажется, что я один работаю среди философов.

Он исчез за дверью кухни, а Хоб покачал головой.

— Каждый вечер одно и то же.

— Он всегда такой? — спросил Винсент.

— Нет.

— Нет?

— Иногда хуже.

Дэн согласно кивнул.

— Но если он вдруг перестанет ворчать, весь Бри решит, что случилось несчастье.

Несколько минут они сидели молча. Винсент допил настой и посмотрел на огонь. Пламя в большом камине было спокойным. Кто-то из работников только что подбросил новые поленья, и теперь сухие дрова тихо потрескивали. Возле самого очага устроился старик с длинной седой бородой. Он грел руки и, казалось, дремал.

— Это кто? — спросил Винсент.

Хоб обернулся.

— Старый Элрик.

— Он здесь живёт?

— Почти. У него есть дом на окраине, но зимой он больше времени проводит здесь.

— Почему?

— Говорит, что дома слишком тихо.

Дэн усмехнулся.

— На самом деле ему просто нравится слушать чужие разговоры.

Будто услышав своё имя, старик приоткрыл один глаз.

— Я всё слышу.

— Мы и не скрываемся.

Элрик медленно поднялся, взял свою кружку и подошёл к их столу.

— Можно?

— Садись, — сказал Хоб.

Старик устроился на скамье и некоторое время внимательно смотрел на Винсента.

— Новый человек.

— Новый.

— Зимой.

— Да.

— Значит, дорога была важной.

Винсент слегка пожал плечами.

— Возможно.

Элрик отпил из кружки.

— Когда я был молодым, по дорогам ходило куда больше народа. Тогда ещё встречались следопыты. Высокие такие, молчаливые. Приходили вечером, ели, почти не разговаривали и уходили до рассвета.

— И ты с ними говорил? — спросил Хоб.

— Конечно.

— О чём?

— Ни о чём.

Дэн рассмеялся.

— Хороший разговор.

— Лучший из всех. Молодые слишком любят слова.

Старик снова посмотрел на Винсента.

— Ты мне их немного напоминаешь.

— Следопытов?

— Нет. Людей, которые долго не были дома.

За столом стало тихо. Хоб хотел что-то сказать, но передумал. Элрик не сводил взгляда с путника.

— Не бойся, парень. Я не стану спрашивать, что с твоим лицом или рукой. За долгую жизнь понимаешь, что такие вопросы редко приносят пользу.

— Это мудро.

— Не знаю. Может, просто старость.

Он медленно поставил кружку на стол.

— Я видел солдат после войн. Видел купцов, которых ограбили на тракте. Видел человека, который зимой один выбрался из волчьей стаи. Все они выглядели по-разному. Но у всех было одно общее.

— Что именно?

— Они долго не могли поверить, что опасность осталась позади.

Винсент ничего не ответил. Элрик кивнул сам себе.

— Вот и я так думаю.

Барлиман вернулся из кухни с охапкой дров.

— Так и знал, что ты опять рассказываешь свои истории.

— А что ещё делать старику?

— Например, не пугать моих гостей.

— Я никого не пугаю.

— Конечно. После твоих рассказов дети потом две недели не выходят за ворота.

— Это полезно. Меньше бед натворят.

Трактирщик положил дрова возле очага.

— Элрик, ты когда-нибудь рассказывал хоть одну историю, в которой все жили долго и счастливо?

Старик задумался.

— Одна была.

— И чем закончилась?

— Я забыл.

По залу прокатился смех. Даже Барлиман улыбнулся.

— Вот потому ты и плохой рассказчик.

— Неправда. Просто жизнь редко запоминает счастливые дни. Она больше любит тяжёлые.

Трактирщик хотел возразить, но не стал.

Он посмотрел на людей в своём зале: на Хоба, который опять спорил с Дэном, на старика Элрика, на двух молодых работников, на поздних путников у огня и на незнакомца, сидевшего немного в стороне.

— Нет, — сказал он наконец. — Ты ошибаешься.

— В чём?

— Люди помнят и хорошие дни. Просто говорят о них меньше.

Элрик прищурился.

— Почему?

— Потому что в хорошие дни обычно не происходит ничего особенного.

Он обвёл рукой трактир.

— Вот как сегодня. Обычный вечер. Люди поели, согрелись, посмеялись. Через год никто о нём и не вспомнит.

Винсент медленно перевёл взгляд на огонь. За долгие месяцы дороги он успел забыть, что такое обычный вечер. И потому ему показалось, что хозяин трактира ошибается. Иногда именно такие дни человек и хранит в памяти дольше всего.