Глава 0.3 — Пролог: Проклятие "Пепельной Слезы".

Я сидел рядом с мамой.

Рядом с её телом.

Колени затекли, ноги онемели, но я не двигался. Я боялся сдвинуться хоть на немного, будто любое движение окончательно закрепит происходящее.

Я всхлипывал, не пытаясь это скрыть. Слёзы лились сами, беспорядочно, обжигая глаза и стекая по щекам. Сердце болело так сильно, что казалось — ещё немного, и я просто перестану дышать. Я смотрел на её лицо. На закрытые веки. На неподвижные губы.

Она была измождена этой странной болезнью. Щёки впали, кожа потеряла живость, черты лица заострились. Я протянул руку и коснулся кончиками пальцев её щеки. Пальцы дрогнули сами по себе. Привычного слабого тепла не было.

Я медленно провёл ладонью по её лицу. Оно было влажным из-за моих слез. Они падали на неё одна за другой. Я аккуратно стирал капли пальцами.

— Ну почему… — вырвалось у меня хриплым шёпотом. — Почему ты оставила меня..?

Я сделал паузу, пытаясь вдохнуть.

— Разве мать может оставить своего ребенка одного..?

Я стиснул зубы от горечи. Боль в груди не ослабевала, наоборот — она нарастала, давила изнутри. Я вцепился пальцами в ткань рубахи у сердца, сжал так сильно и выдохнул резко, с глухим рычанием.

— Мам… — почти беззвучно прошептал я. — Ответь мне… прошу тебя…

Но ответа все не было.

Мой взгляд упал на пузырёк с лекарством, лежащий в стороне. Я смотрел на него долго, не отрываясь.

Я перевёл взгляд обратно на маму.

Может… ещё есть шанс?

Может, он всё ещё существует?

Может, это лекарство действительно может сделать хоть что-то?

Дрожащими руками я взял пузырёк. Пробка не поддавалась моим пальцам. Я сжал её зубами и резко дёрнул, чуть расплескав содержимое на свою рубаху.

Я осторожно приподнял голову мамы, поддерживая затылок.

— Пожалуйста… Пусть это сработает.

Я медленно влил лекарство ей в рот. Капля за каплей. До последней. Я говорил что-то тихо, бессвязно, слова утешения, которые не имели больше смысла. Я знал, что это может быть бессмысленно. Но всё равно продолжал стоять на своем.

Где-то глубоко внутри жила упрямая детская надежда. Та часть меня, что всё ещё цеплялась за невозможное. Я не хотел отпускать её, даже понимая, что в ней нет никого смысла.

Убедившись, что жидкость попала ей в горло, я опустил её голову. Тыльной стороной ладони вытер свои слёзы, размазав влагу по лицу, но они тут же появились снова.

И я остался ждать.

Просто сидел рядом и ждал.

Мой взгляд не отрывался от её лица. Я искал хоть что-то: дрожание век, неровный вдох, малейшее движение губ. Любой знак, который можно было бы принять за жизнь. Я ждал, не меняя позы, почти не двигаясь. Прошло много времени. Я не знал, сколько именно. Часы потеряли смысл. Остались только я, она и тишина ожидания.

Я продолжал убеждать себя, что лекарству нужно время. Что оно должно подействовать позже. Что я просто нетерпелив. Я держался за эту мысль, потому что без неё... мне придется признать. Признать, что я остался один.

Но внутри я знал.

Я понимал, что не существует средства, способного вернуть мёртвого человека с того света. Никакого лекарства. Никакого опоздавшего чуда.

Слёзы снова хлынули сами собой. Я больше не пытался их сдерживать. Я сдался в своих попытках верить в чудо. Я осторожно лёг рядом с ней, стараясь не причинить вреда, хотя это уже не имело значения. Обнял её изо всех сил, прижав её голову к своей груди, надеясь удержать её здесь, если не ослаблю хватку.

Внутри всё кричало, что это бессмысленно, но сердце не слушались.

Её тело было холодным. Этот холод чувствовался сразу, без сомнений. Не тот, что проходит, если укрыть или согреть, а окончательный. Я прижимал ладони к её щекам, к вискам, к груди. Останавливался. Ждал. Снова прижимал.

Ничего. Только холод, от которого немело всё мое тело.

— Мама… — вырвалось у меня тихо. — Прости меня… пожалуйста, прости…

Слова мои путались, ломались под весом горя.

— Ты была единственной причиной жить в этом мире… — я уткнулся лицом в её волосы, цепляясь за остатки знакомого запаха. — Как я буду жить дальше… без тебя? Теперь я совсем один…

Я долго лежал рядом с ней. Забыв о времени. Забыв о своем теле, о голоде, о жажде. Всё это перестало иметь значение. Я прижимал щёку к её холодному лбу и не отрывался. Дышал на её ладони, пытаясь согреть их, словно от этого что-то могло измениться.

— Помнишь, мама… — прошептал я, прижимаясь своей щекой к её. — Ты говорила, что тебе нравятся ромашки…

Я наклонился и коснулся губами её щеки.

— Если ты проснёшься… — я сглотнул, заставляя себя продолжать. — Я сорву все ромашки этого мира. Все. Я принесу тебе самый большой букет в мире. Обещаю… слышишь? Я всё сделаю. Всё, что ты захочешь…

Слова оборвались глухим всхлипом.

Я знал, что говорю с мертвецом, с пустой оболочкой того, которой была моя мама.

И всё равно продолжал говорить.

Я обещал ей вещи, которые никогда не смогу выполнить. Обещал будущее, которого для нас больше не существовало. Повторял её имя снова и снова, надеясь, что она откликнется.

Так я и пролежал рядом с ней — с этого утра и до следующего рассвета.

Не двигаясь. Не отпуская.

Не находя в себе сил признать, что все-таки остался один.

Только когда от её тела начал исходить запах смерти — тяжёлый, плотный, давящий, — я понял: чуда уже не будет. Никакого.

К тому моменту слёзы у меня уже закончились. Глаза жгло, веки опухли, а во рту стояла сухость. Губы потрескались от обезвоживания.

Я медленно поднялся с лежанки. Моё тело не сразу вспомнило, как это — сидеть. Опустив голову, я под своими ногами увидел пустой пузырек из под имперского стимулятора.

Я взял его в руку. Видел следы засохших капель на горлышке. В груди поднималась глухая злость и ощущения несправедливости.

Пальцы сжались сами. Стекло чуть хрустнуло.

Я резко вскочил и шагнул к окну, швырнув пузырёк со всей силы. Он пробил тонкое стекло и исчез снаружи, оставив после себя рваное отверстие и холодный воздух, ворвавшийся в хижину.

Из горла вырвался сдавленный, низкий звук смешенной боли и ненависти.

— Почему…

Я подошёл к столу и схватил кошель с монетами, подаренный Котом.

Я размахнулся и швырнул кошель в стену.

Глухой удар прокатился по хижине. Монеты высыпались и разлетелись по полу, звеня и стуча о доски. Несколько из них ударили меня по ногам и боку, но я не дёрнулся.

— Ради чего я… так страдал? — выдохнул я. — Это ты виноват… ты…

Я ударил себя кулаком в лицо. Сильно и преднамеренно.

Потом ещё раз. И ещё.

Мне нужно было заглушить то, что разрывалось внутри. Нос хрустнул, из него сразу хлынула кровь. Губы, уже пересохшие, лопнули окончательно и начали наливаться болью. Кровь попадала мне в рот, и я чувствовал её на языке.

Дыхание стало прерывистым от отдышки. А следом подкосились и мои ноги.

Я рухнул на пол, не удерживав равновесие, ударился плечом о доски и остался лежать, тяжело втягивая воздух.

Взгляд сам собой повернулся в сторону лежанки.

Тело мамы оставалось неподвижным.

— Если бы я был сильнее… — прошептал я, рычащим от злости голосом. — Если бы всё было иначе… Мама была бы жива…

Я стиснул зубы и укусил губу до боли, до нового вкуса крови.

— Соберись… — прошептал я самому себе. — Хватит. Хватит ныть.

Челюсть ныла, лицо пульсировало, тело дрожало от усталости, но я продолжал говорить, цепляясь за слова.

— Ты обязан… — голос стал твёрже, пусть и с трудом. — Хотя бы похоронить её. Достойно. Как положено.

Я закрыл глаза и глубоко вдохнул.

Это было всё, что я мог сделать прямо сейчас.

Я вытащил старое покрывало из сложенных у стены вещей. То самое, которым всегда укрывал её зимой, когда ночи становились холодными, а в хижине сквозило из щелей. Ткань была грубой, местами истёртой, пропахшей временем. Я развернул его и завернул в него её тело. Медленно. Осторожно. Следя за каждым движением рук, боясь причинить вред даже теперь, когда она уже не могла этого почувствовать.

Я старался не смотреть на её лицо. Отводил взгляд, опускал голову. Но всё равно ловил его снова и снова. Каждый раз внутри поднималась боль, от которой хотелось закричать.

Я поднял её на руки и вынес из хижины. Шаг за шагом. Ноги подкашивались, руки дрожали, но я держал крепко. Я уложил её тело на землю, там, где росла трава. Холодная, влажная, примятая недавними дождями.

Потом я подошёл к иве, что росла рядом с нашей хижиной. Остановился перед ней. Поднял взгляд на ветви, что тихо колыхались от ветра.

— Маме ты всегда нравилась… — тихо произнес я. — Можно я похороню её рядом с тобой?

Ответа, конечно, не было. Только звучный шелест листьев.

Я осмотрелся и нашёл камень. Тяжёлый, с острыми краями. Схватил его и начал копать. Я бил по земле снова и снова. Плечи быстро налились болью, спина ныла, пальцы онемели от напряжения. Но я не останавливался. Земля забивалась под ногти, кожа на руках рвалась, кровь смешивалась с грязью.

Я вгрызался в землю рядом с ивой. Иногда откладывал камень и разгребал почву руками, выкидывая комья наверх. Корни мешали. Толстые, упругие, живые. Я бил по ним камнем, снова и снова, пока они не трескались и не поддавались.

Я не знал, сколько времени прошло. Время потеряло смысл со вчерашнего дня. С каждым ударом по корням я всё отчётливее понимал одну вещь: даже чтобы похоронить самого дорогого человека, мне всё равно приходится причинять боль. Пусть не человеку. Пусть земле. Пусть дереву. Но боль всё равно была.

Я выбрался из ямы, весь в грязи. Одежда прилипла к телу из-за пота, руки дрожали от усталости. Я притащил тяжёлый камень, первый попавшийся, и поставил его у края как надгробие. Без имени. Без слов. Просто камень.

Я снова спустился в яму. Осторожно уложил тело мамы на сырую землю. Лицо её было передо мной. Я больше не отводил взгляд. Я не хотел переставать его видеть. Я старался запомнить каждую черту. Линию губ. Форму носа. Морщины на лбу. Я вспоминал, как она улыбалась, как хмурилась, когда злилась, как медленно и аккуратно расчёсывала свои волосы по утрам.

Обычная женщина, что просто хотела жить. Получила такую мучительную смерть.

Я в последний раз провёл рукой по её лицу. Медленно. Пытаясь удержать в памяти ощущение кожи, то, каким оно было, когда оно было ещё живым.

Потом я закрыл её лицо краем покрывала. Медленный движением. Не желая прощаться. Понимая, что это последняя наша встреча, лицом к лицу.

Когда я всё-таки отступил, мне пришлось собраться с силами, чтобы выбраться из ямы. Земля осыпалась под руками. Я вылез наружу и долго стоял, глядя вниз, прежде чем начать засыпать могилу.

Я брал землю руками и бросал её обратно. Снова и снова. Медленно. Тяжело. Каждая пригоршня отдавалась глубинной тоской в сердце.

Когда я закончил, передо мной был невысокий холм. Просто земля. Ничего больше.

Я стоял молча. Не молился. Не просил.

Последнее чувство, которое она оставила мне, оказалось не теплом и не утешением. Это было спокойное, давящее отсутствие всего. Оно наполняло тело, лишало желания дальше жить.

— Почему… — на выдохе произнес я. — Почему отец оставил нас с тобой? Одних... против этого мира?

Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Из груди вырвался глухой звук — не крик. Сил кричать больше не осталось. Осталась злость, смешанная со страхом и болью, которые не находили выхода.

Я поднял взгляд. Небо уже стало светлым. Наступало утро.

С крыши хижины доносились звуки. Я перевёл взгляд в сторону и заметил гнездо. В нём шевелились птенцы. Они тянули головы вверх, издавая резкие, настойчивые звуки.

— Замолчите… — прошипел я.

Я поднял с земли камень. Рука дрожала от гнева, но я всё равно прицелился и бросил его со всей силы. Камень пролетел мимо, ударился о землю и покатился в сторону. Я наклонился, чтобы поднять ещё один, но замер.

К гнезду вернулась птица. Она опустилась рядом и начала кормить птенцов. Те сразу притихли, прижавшись друг к другу.

Я смотрел на эту картину с тоской в глазах, камень выпал из моих пальцев.

Я медленно опустился на землю. Я прижал ладони к вискам и крепко зажмурил глаза, стараясь заглушить шум в голове.

— Наверное… я это заслужил… — прошептал я, почти не слыша собственного голоса.

Я резко вдохнул и с силой ударил ладонью по земле.

— Нет! — вырвалось у меня. — Ни один человек… не заслуживает такого.

Я сидел, не в силах подняться, слушая утренние звуки вокруг и понимая, что мир продолжает жить, даже если у меня больше не осталось на это сил.

Сидя на холодной земле, я внезапно вспомнил одну деталь, которую упустил в первые минуты.

Рука матери. Сжатая слишком сильно. Пальцы не разжимались даже после смерти, вцепившись в что-то, спрятанное в ладони. Она держала это так, будто хотела, чтобы я обратил на это внимание. Будто боялась, что я не замечу.

Я медленно поднялся с земли и двинулся к хижине. Под ногами глухо скрипели старые половицы.

Я осмотрел хижину. Маленькую, тесную, наполненную следами нашего быта. Ничего лишнего. Ничего нового.

И тогда я увидел его.

На лежанке, где она обычно отдыхала, лежал скомканный лист бумаги.

Я подошёл ближе и наклонился, чтобы поднять его. Бумага была тёплой на ощупь — или мне так показалось.

Я медленно развернул лист.

На нём были строки. Много строк. Написанные неровно, с разрывами, с сильным нажимом в одних местах и едва заметными линиями в других. Почерк выдавал усталость и боль.

— Неужели… Ты написала это для меня...?

Я смотрел на знаки, не понимая их смысла.

Я не умел читать. Никогда этому не учился. Не знал, как складывать эти линии в слова. И всё же один вопрос не давал покоя.

Откуда мама вообще знала грамоту?

Ответа не было. Только бумага в руках и ощущение, что я держу не просто лист, а нечто важное. Пусть я не понимал содержания, я знал одно — это её последние слова. Её голос. Запертый в этих чёрных угольных линиях.

Я осторожно сложил письмо и прижал к груди.

Выйдя из хижины, я остановился. Взгляд упал на свежий холм земли. Он ещё не осел до конца. Под плакучей ивой было тихо.

Я медленно выдохнул.

— Я узнаю, что ты хотела мне сказать… мама… — произнёс я вслух, не отводя глаз от могилы.

Сжав письмо в руке, я развернулся.

Мой путь лежал к логову «Чёрной Руки».

Улицы жили своей обычной жизнью. Люди спешили по делам, ругались, торопливо обходили лужи, придерживали плащи, когда порывы ветра тянули за полы. Кто-то громко обсуждал цены на еду, кто-то кричал на ребёнка, уронившего ведро с водой. Никто не смотрел мне в лицо дольше одного мгновения.

Меня обходили стороной, словно я был чем-то лишним на дороге. Я шёл, не поднимая головы. Одежда моя была пропитанная грязью и сыростью. Руки дрожали от холодного утра, но я сжимал бумагу крепко.

Мой взгляд был пустым, и это, кажется, чувствовали все — потому что никто не пытался заговорить со мной.

Я шёл через лужи, не стараясь их обходить. Вода захлёстывала ботинки, холод пробирался выше, но мне было всё равно. Когда город остался позади, передо мной выросли заброшенные казармы. Облупленные стены, перекошенные балки, следы костров у входа. Здесь давно не было солдат — только те, кто нашёл в этих стенах новое предназначение.

У двери стоял тот самый мужчина, которого я видел раньше. Жилистый, с втянутым животом, перетянутым ремнём. Его стеклянный глаз был вставлен криво и смотрел в сторону, не совпадая с живым. Он заметил меня сразу и недовольно скривился, когда я подошёл ближе.

— Это ты, герой? — произнёс он, разглядывая меня с ног до головы. — Что за чёрт… От тебя несёт, как от покойника. И выглядишь ты так, будто ночевал среди мусора.

Он шумно втянул воздух и отвернулся, запах заставлял его морщиться.

— Ты чего сюда припёрся?

Я поднял голову. Бумага в руке слегка смялась.

— Мне нужно к усатому старику, — сказал я тихо, без дрожи. — Сейчас же.

Он посмотрел на меня внимательнее. Живой глаз прищурился. Несколько секунд он молчал, будто решал, стоит ли вообще продолжать разговор. Потом тяжело выдохнул и шагнул в сторону.

— Заходи, — бросил он. — И смотри, без глупостей.

Дверь, собранная из металлических листов и старого дерева, заскрипела, когда он её открыл.

Внутри было шумно. Гораздо шумнее, чем я ожидал.

Запах табака висел плотным слоем, смешиваясь с ароматами дешёвой еды и перегара. Кто-то смеялся слишком громко, кто-то спорил из-за карт, в углу гремели кружки. Воры, картёжники, мошенники — все они ещё праздновали. Видимо, месть Чарльзу Перри до сих пор была поводом для радости.

Я сделал шаг в главный зал.

— О, гляньте-ка! — крикнул кто-то с весёлым голосом. — Наш герой вернулся!

— Эй, парень! — подхватил другой. — Как жизнь-то?

Третий, уже изрядно пьяный, расхохотался и поднял кружку.

— Ну что, вылечил свою мамку? Я, между прочим, из своих сбережений скидывался на то лекарство!

Смех прокатился по залу, но он был недолгим.

Они смотрели на меня. На грязную одежду. На руки, сжатые в кулаки. На лицо, на котором не было эмоций. И главное — в глаза. В них не было ни благодарности, ни злости, ни привычной усталости.

Я не ответил ни на одно слово. Просто прошёл мимо.

За спиной смех стихал один за другим. Кто-то замолчал на полуслове. Я слышал, как несколько человек переглянулись, как один тихо выругался.

Они все понимали. Со мной что-то случилось.

Я открыл дверь в дальнюю комнату — ту самую, которую здесь называли командорской. Петли тихо скрипнули, и в нос сразу ударил запах старых бумаг, табака и чернил. Комната была узкой, но забитой до отказа: шкафы с перекошенными полками, кипы документов вдоль стен, ящики, из которых торчали свитки и обрывки писем. Свет от единственного окна падал на стол, оставляя углы помещения в плотной тени.

За этим столом сидел Жук.

Он ссутулился над бумагами, сжав в пальцах перо, а пожёванная трубка торчала в углу рта. Чернила расплывались на листе, рука двигалась быстро и уверенно — он явно был поглощён работой.

Пока я не вошел без стука.

Жук резко поднял голову. Его лицо дёрнулось, брови сошлись, взгляд скользнул по мне с ног до головы, задержался на грязи, въевшейся в одежду, и тут же исказился от раздражения.

— Да чтоб меня… — процедил он. — Пацан, ты на себя посмотри. Ты где валялся? От тебя воняет так, что окна открывать надо. Вытри ноги. Сейчас же. Ты мне кабинет так перепачкаешь.

Я не ответил.

Медленно подойдя к столу, я сжал послание мамы в руках и положил его перед ним. Бумага легла поверх его записей, закрыв несколько строк.

— Прочти, — сказал я глухо.

Жук замолчал. Его губы сжались, пальцы медленно выпустили перо. Он смотрел на меня долго и недовольно, собираясь сказать ещё что-то резкое, но остановился. В его взгляде мелькнуло понимание.

Он отложил трубку, потянулся к очкам, лежавшим сбоку от бумаг. Надел их, тут же снял, протёр тряпкой, после чего снова водрузил на переносицу. Поднёс письмо ближе, принюхался к нему и скривился.

— Письмо дрянное, — буркнул он. — Бумага плохая, почерк рваный… Кто это вообще писал?

Он хотел продолжить, уже набрав воздух для очередной насмешки, но вдруг замер. Его глаза зацепились за первые строки. Он прищурился.

— И с каких это пор кто-то позволяет себе так обращаться к старшему вору? — пробормотал он, не отрывая взгляда от текста. — Думаешь, если тебя зовут мстительным духом нищих, тебе всё позволено?

Он перевёл взгляд на меня — коротко, оценивающе — и тут же снова опустил глаза к письму. Его брови дрогнули и медленно поднялись. Он перечитал одну строку, затем вторую. Лицо стало серьёзным, раздражение исчезло, будто его и не было.

— Это… — он замялся. — Это она?

Жук поднял на меня глаза. Голос его стал тише.

— Это письмо твоей матери? — спросил он. — Что произошло? Где она сейчас?

Я молчал. Смотрел на него, не меняя выражения лица.

— Прочти мне его, — наконец сказал я.

Жук недовольно хмыкнул, но спорить не стал. Он взял трубку, глубоко затянулся и медленно выдохнул дым, собираясь с мыслями. Потом снова опустил взгляд на письмо.

— Ладно, — произнёс он глухо.

Он начал читать. Не спеша. Чётко, разбивая строки так, чтобы я понял каждое слово. Иногда он останавливался, прищуривался, водил пальцем по бумаге, разбирая дрожащий, ломаный почерк мамы. В такие моменты он делал паузу, снова затягивался и только потом продолжал.

А я сидел тихо. Не шевелился. Слушал каждую строчку, боясь пропустить хоть одно слово.

Агнир, сын мой.

Если ты читаешь это — значит, меня уже нет.

Я пишу, пока ещё могу держать грифель. Пока ещё способна двигаться и ясно выражать свои мысли.

Ты стал взрослым слишком рано. И за это я прошу прощения.

Прости меня за то, что не смогла оградить тебя от жестокости этого мира. Я сделала все, что было в моих силах.

Я чувствую, что обещанная мне смерть близко. Очень близко.

Но я не жалею ни о чём. Я прожила хорошую жизнь. Жизнь, в которой ты был моим смыслом. Моей радостью. Моей причиной просыпаться каждое утро.

Я знала, что эта болезнь однажды настигнет меня. И была к этому готова.

Агнир, милый мой. Я не знаю, что ждёт тебя в будущем. И это пугает меня больше всего на свете. Но я уверена — ты справишься.

Ты обязательно со всем справиться.

Ведь, ты несёшь в себе судьбу, которая намного больше нас обоих. От неё в будущем будет зависеть слишком многое в этом мире.

Эта ноша будет тяготить тебя. Она будет причинять боль. Она принесёт тебе страдания и утраты.

Но именно она приведёт тебя к твоему истинному предназначению.

Я всегда хотела, чтобы мой ребёнок был особенным. И из-за моих желаний, из-за моего эгоизма, я сама обрекла тебя на этот путь.

Настанет день, когда ты возненавидишь меня за правду, которую узнаешь. Я принимаю это. Даже если меня уже не будет рядом.

Прости меня… если сможешь.

Твоё существование даст этому миру веру. Веру в перемены. Веру в справедливость. Веру, которая объединит миллионы жизней против общего врага.

В нашей хижине, под полом, ты найдёшь небольшую ямку. Там лежит то, что теперь принадлежит тебе. Я хранила это до этого дня. До дня своей смерти.

То, что ты найдёшь там, станет для тебя началом. Началом пути, забытого временем.

Спасибо тебе за заботу. За терпение. За то, что всегда был рядом со своей непутевой мамой.

Спасибо, что ты есть, сынок.

Старик замолчал. Он держал письмо в руках, перечитывая строки медленно, с заметной осторожностью. Его брови сошлись, губы дрогнули, но он не спешил говорить.

— Что это за послание… — произнёс он тихо, не поднимая голоса. — Странные предсмертные слова. — Он сделал паузу, затем добавил уже строже: — Но это действительно её последние строки. Мне жаль, Агнир.

Он аккуратно положил письмо на стол и посмотрел прямо на меня.

Я стоял напротив, чувствуя растерянность и глухое напряжение. Мысли путались. Я пытался понять смысл написанного, но слова матери не складывались в ясную картину. В голове крутились одни и те же вопросы.

Что это за послание такое? Почему написала именно такие непонятные вещи?

Я медленно поднял взгляд на старика.

— Что значит… « ты несешь великую судьбу »? — спросил я сдерживая голос. — Что этим хотела сказать мама?

Жук нахмурился сильнее. Он снова взял письмо, внимательно изучил содержание, задержался на некоторых строках.

— Иногда, когда человек понимает, что времени осталось мало, он хочет оставить нечто большее, чем просто прощание, — сказал он ровно. — Родные желают, чтобы мы жили иначе. Чтобы после их смерти мы не сломались. Чтобы шли дальше. — Он провёл пальцами по переносице и тяжело выдохнул. — Но почерк и смысл текста… он неровный и запутанный. Высокая температура, истощение организма. Болезнь могла повлиять на её сознание.

Я слушал, но не понимал ни его слов, ни выводов. Всё сказанное казалось чужим и неправильным. Письмо матери не совпадало с тем, что он сейчас мне говорил.

— Ты хочешь сказать… — мой голос стал ниже и жёстче, — что моя мама… была сумасшедшей?

Жук сразу покачал головой и устало выдохнул. Он поднял ладонь, словно пытаясь остановить мои мысли.

— Нет. Не так. Я не это имел в виду, — ответил он спокойнее. — Бывает, что больной человек говорит и пишет странные вещи. Это не безумие. Это состояние покалеченного разума. Понимаешь?

Он внимательно смотрел на меня, замечая напряжение в лице, сжатые челюсти, дрожь в руках. Затем медленно поднялся из-за стола.

— Я вижу, тебе сейчас тяжело. Это естественно, — продолжил он. — Ты потерял мать. Но смерть, это часть жизни. Мы не можем с ней ничего поделать. — Он указал на стул у стены. — Присядь. Подожди здесь. Я позову Кота. Вместе разберём твое письмо и решим, что делать дальше. Хорошо?

— Она не могла быть сумасшедшей… — произнёс я с раздражением в голосе. — Она держала этот клочок бумаги до самой смерти.

Я почувствовал, как внутри поднимается злость. Я резко посмотрел на Жука. Он отступил на шаг, явно поняв, что сказал лишнее.

Я стиснул зубы, не сказав ни слова, резко рванулся вперёд и схватил лист со стола, пока он ещё пытался осмыслить происходящее. В тот же миг я развернулся и выбежал из кабинета.

— Стой! Ты куда?! — крикнул он мне в спину, поднимая руку.

Я не поблагодарил его. Даже не обернулся. Просто вылетел из логова. Воры, сновавшие по залу, замерли и удивлённо смотрели мне вслед. Кто-то отступил в сторону, кто-то перестал говорить на полуслове.

Я плечом распахнул дверь выхода, зацепив охранника, стоявшего у входа.

— А, чёрт! — он дёрнулся в сторону, едва удержав равновесие. — Ты чего себе позволяешь?!

Он сердито выдохнул и крикнул следом:

— Эй! А ну стой, паршивец!

Я не обращал на него никакого внимания. Я просто мчался через улицы и кварталы города, не разбирая дороги, не сбавляя шаг. Люди шарахались в стороны, кто-то ругался, когда я задевал их плечом, кто-то кричал мне вслед, но все эти голоса тонули в шуме моих шагов.

В руках я сжимал письмо мамы.

Я ворвался в свою хижину, грубо распахнув дверь. Она с глухим ударом ударилась о стену. Внутри всё было точно таким же, каким я оставил это место перед уходом.

Я опустил взгляд на пол, снова прокручивая в голове строки из письма.

«Под досками… ямка…»

Я быстро отодвинул всё, что мешало: лежанку, стол, стулья. Придвинул их к стене, освобождая пространство. Доски пола были старые, потёртые, местами рассохшиеся.

Я подошел к ящику с хворостом и схватил маленький топор. Сжал рукоять, поднял его над головой и со всей силы ударил. Дерево треснуло. Я бил снова. И снова. Не останавливаясь, не прислушиваясь к звукам. Я искал ямку, о которой говорилось в письме.

Часть пола была разбита. Я отбрасывал сломанные доски в сторону руками, царапая ладони. Из щелей выползали мокрые жуки и личинки, в хижине поднимался запах сырой земли и древесины.

Я продолжал, пока не увидел углубление в земле.

Я отложил топор в сторону и опустился на колени. Руками убирал оставшиеся куски досок, ломая и вырывая их.

Передо мной открылось углубление. Внутри что-то лежало. Предмет был завёрнут в старую ткань. Небольшая на вид коробочка, почти не пострадавшая от времени. Я осторожно развернул старинную ткань, стараясь не порвать её окончательно.

Внутри оказался предмет, похожий на футляр. Удлинённый. Тонкий. Аккуратной работы. Он выглядел слишком чужим для этого бедного места. Я медленно осматривал его, не понимая, каким образом такая вещь могла оказаться у моей матери.

Я провёл ладонью по его поверхности. Дерево оказалось гладким, тщательно обработанным, будто его долго шлифовали вручную. Под пальцами чувствовалась холодная твёрдость, местами поверхность была покрыта тонким слоем пыли и въевшейся грязи. Я выдохнул и медленно провёл ладонью ещё раз, стряхивая налёт. Частицы пыли летали в воздухе.

Я поставил футляр на пол у своих ног и некоторое время смотрел на крышку, не решаясь открыть её сразу.

Затем я осторожно приподнял крышку и медленно откинул её назад.

Внутри не было полноценного клинка.

Там лежала рукоять тёмно-багрового цвета, холодная и плотная на вид, будто выполненная из неизвестного металла. К ней примыкал обломок основания лезвия — неровный, словно сломанный силой. Изнутри этого обломка исходил мягкий бирюзовый свет. Он не был резким, но постоянно менялся, будто внутри происходило движение.

Я замер, не отрывая взгляда от содержимого футляра. В груди появилось неприятное сжатие. Я чувствовал настороженность и страх, которые нарастали с каждой секундой.

— Что это такое..? — тихо произнёс я, почти не размыкая губ.

Я наклонился ближе, внимательно рассматривая рукоять и светящийся обломок, пытаясь понять их природу. Ничто из виденного раньше не походило на это.

Я протянул руку и сомкнул пальцы вокруг багровой рукояти, намереваясь просто осмотреть её внимательнее.

Но в тот же миг резкая боль пронзила мою грудь. Удар пришёлся прямо в сердце, настолько внезапный, что воздух застрял в горле. Тело дёрнулось, пальцы сжались сами собой.

Я испуганно моргнул.

И мир исчез.

Хижина пропала без следа. Пол, стены, потолок — всё растворилось. Пространство вокруг стало полностью белым. Не светлым и не ослепляющим, а ровным, плотным, заполняющим всё вокруг. Я не видел ни края, ни направления. Не было верха и низа, не было ориентира, за который можно зацепиться взглядом.

Я не чувствовал веса собственного тела. Напряжение мышц исчезло. Усталость, накопившаяся за последние дни, ушла мгновенно. Боль в плече пропала. Холод в пальцах ног исчез. Осталось только ощущение лёгкости и сильное внутреннее напряжение.

Страх.

Я отшатнулся, не понимая, где оказался. Пространство вокруг не имело ни формы, ни признаков места. Пол не ощущался под ногами, воздух не давил на грудь, звуков не было вовсе. Я резко вертел головой, пытаясь зацепиться взглядом хоть за что-то. Любая деталь подошла бы — край, тень, движение, граница.

Ничего.

Пустота тянулась во все стороны, лишённая глубины и направления.

Я сделал шаг назад, затем ещё один, но не почувствовал, что отдаляюсь от чего-либо. Мир не реагировал на мои движения. В голове нарастало беспокойство. Мысли путались, не находя объяснения происходящему.

И в этот момент за спиной прозвучал голос.

— Агнир…

Я резко замер. Пальцы онемели, плечи напряглись, дыхание оборвалось на вдохе из-за животного страха.

Я не обернулся сразу. Мне не нужно было видеть, чтобы узнать этот голос.

Он был таким же, как в ту ночь. Тихий. Детский. Ломкий. Узнаваемый до боли.

Я заставил себя повернуться. И по моему телу пробежали мурашки.

Она стояла прямо за мной.

Дочка Чарльза Перри.

Маленькая. Невысокая. В той же простой длинной ночнушке, которую я видел и тогда. Ткань выглядела чище, чем должна была быть, слишком светлой. Её тёмно-каштановые волосы стали белыми, лишёнными привычного оттенка. Карие глаза изменились. Теперь они светились ровным, холодным бирюзовым цветом, который не соответствовал ничему живому.

Она смотрела на меня. Спокойно. И на её лице держалась слабая, почти игривая улыбка.

— Н-нет… — выдавил я, чувствуя, как голос предаёт меня. Я попятился, не отрывая от неё взгляда. — Этого не может быть… Ты не… ты не можешь быть здесь… ты же мертва...

Слова цеплялись друг за друга, ломались на выходе.

— Я… я что… умер?

Нога задела что-то невидимое, и я потерял равновесие. Упал, ударившись боком, и продолжил отползать назад, скользя ладонями по пустоте.

Она двинулась ко мне.

Шаги были медленными. Уверенными. Она не спешила. Её взгляд не отрывался от моего, и эти бирюзовые глаза следили за каждым моим движением.

— Прости! — крик сорвался сам, громкий и надломленный. — Прости меня!

Горло сжалось, слова выходили через рыдания.

— Я не хотел тебя убивать! — я задыхался, хватая воздух. — У меня не было выбора! Я… я не знал, как поступить иначе!

Тело трясло, руки дрожали так сильно, что я едва удерживался, чтобы не закрыть лицо. Страх заполнял всё внутри, не оставляя места ни мыслям, ни оправданиям.

Она остановилась в нескольких шагах от меня. Улыбка на её лице не исчезла.

— Я пожалел об этом, слышишь?! — продолжил я, почти умоляя. — Я получил за это сполна! Я убил тебя, чтобы спасти свою маму… и всё равно не смог её спасти!

— Прошу… — голос мой стал тонким, детским. — Не мсти мне! Не наказывай меня! Не делай этого… не здесь… не после смерти…

В этот момент во мне не осталось ни притворства, ни привычной жесткости. Только страх и вина.

Я сидел, тяжело дыша, захлёбываясь слезами. Ноги не слушались, тело стало слабым, в нем больше не было сил подняться с места.

Я сидел на полу, упершись ладонями о пустоту. Воздух не доходил до груди, горло сжималось от рыданий, которые я больше не мог удерживать. Тело не слушалось.

Я видел, как девочка медленно шла ко мне. Не отрывая от меня взгляда.

Каждый её шаг отдавался внутри глухим толчком. Я пятился назад, пока спина не упёрлась в что- то невидимое. Отступать было некуда.

— Прошу… остановись… — громко вырвалось у меня. — Не подходи… прошу тебя…

Она не ответила. Не ускорилась. Не замедлилась.

Когда расстояние стало слишком малым, я зажмурил глаза до боли. Всё внутри сжалось в ожидании удара, ожога, разрыва — чего угодно. Я приготовился принять свое наказание за проступок.

Но ничего не произошло.

Я почувствовал прикосновение.

Маленькие ладони легли мне на лицо. Осторожно. Без давления. Она наклонилась ниже и аккуратно приподняла мою голову, заставляя смотреть прямо перед собой.

Я открыл глаза.

Передо мной было всё то же детское лицо. Чистое, спокойное. Но взгляд был тяжёлым. В нём была усталость и печаль, которые не могли принадлежать ребёнку. Она смотрела на меня внимательно, не отводя глаз.

Её пальцы коснулись моих щёк. Она протирала мои слёзы, не торопясь, будто давая мне время успокоиться. Прикосновение не вызывало ни холода, ни тепла. Оно просто было.

Я смотрел на неё, не понимая происходящего.

— Не бойся меня, Агнир, — сказала она тихо. Голос её был спокойным. — Я не причиню тебе зла.

Она сделала паузу, продолжая держать мой взгляд.

— Твоё время ещё не пришло. Ты должен жить дальше. У тебя есть путь. Забыл?

— Тогда… — я сглотнул, пытаясь собраться. Голос дрожал, но я заставил себя продолжить. — Тогда зачем я здесь? Зачем здесь ты? Что за путь? Что всё это значит?

Она немного нахмурилась, будто искала ответ внутри себя. Затем её рука скользнула к моему лбу. Она убрала пряди волос, мешавшие мне видеть, и снова посмотрела прямо в глаза.

— Я не знаю всего, — ответила она честно. — Но я знаю одно. С этого момента твой путь больше не принадлежит только тебе.

Она чуть приблизилась.

— Он стал и моим тоже. Поэтому не плачь. То что, твоей матери больше нет... не означает что ты остался один.

Я не выдержал.

Она обняла мою голову. Без силы, но уверенно. Я почувствовал, как напряжение, сдерживаемое слишком долго, окончательно прорвалось. Я вцепился в неё, прижал к себе и разрыдался, не скрываясь и не пытаясь сдержаться.

Она не отстранилась.

Её руки продолжали гладить меня по голове и спине. Медленно. Размеренно. В этих движениях была забота и принятие, без упрёка и без страха. Она оставалась рядом, позволяя мне плакать столько, сколько было нужно.

После этой встречи, моя жизнь перестала быть прежней.

Прошло семь тяжёлых лет.

Сейчас шёл 1264 год после смерти Бирюзового Жнеца. Целая эпоха минула с тех пор, как закончилась его кровавая история.

За эти семь лет изменилось не всё сразу — изменения накатывали медленно, одно за другим, вынуждая меня взрослеть раньше, чем следовало. Пришлось многое понять. И ещё больше — принять, даже если внутри это вызывало неприязнь.

Теперь та девочка с бирюзовыми глазами, звала себя Унылой. Это имя я дал ей сам. И она не стала возражать.

Багровая рукоять, которую я нашёл тогда, оказалась вовсе не обломком оружия, как я думал вначале. Это был артефакт. Такого рода предметы ещё принято называть "Проклятыми Реликтами". Никто не помнит кто именно их создал. Но они сохраняли намерение своих создателей. Сохраняли идею. И самое главное — продолжали вмешиваться в судьбы тех, кто осмеливался к ним прикоснуться.

Я осознал это не сразу.

Сначала артефакт казался просто странным. Слишком обычным для опасной находки. Он не излучал давления, не отзывался болью, не требовал немедленной платы.

Но именно это и должно было меня насторожить.

Ответ пришёл от Унылы.

— Ты всё ещё держишь Пепельную Слезу так, будто это какая-то безделушка, — раздался её голос прямо в сознании. Тон был детским, но без привычной насмешки. — Ты хоть представляешь, что это такое?

Я остановился.

Медленно сжал рукоять в ладони, впервые позволив себе сосредоточиться на ощущениях.

Поверхность была тёплой. Не нагретой — именно тёплой, устойчивой, словно температура не зависела от окружающего холода. Это ощущение не ослабевало ни на мгновение.

— Тогда объясни, — сказал я тихо, не поднимая головы. — Что именно я нашёл?

Уныла замолчала.

Она всегда делала паузу перед важными словами. Не из-за сомнений — из-за выбора формулировок.

— Это артефакт, — произнесла она наконец. — Очень старый. Один из тех, что не дают силы напрямую. Он не усиливает твои мышцы. Не ускоряет реакции. Не дает чудовищной способности.

Я напрягся.

— Тогда что он делает?

— Он позволяет тебе исчезать из мира, — ответила она с ухмылкой.

Я нахмурился.

— Исчезать?

— Становиться бесплотным, — уточнила Уныла чуть раздраженно. — На несколько секунд, с твоим данным потенциалом. Твоё тело теряет вес. Теряет плотность. Всё, что мешает живым, перестаёт быть для тебя препятствием.

Я попытался активировать артефакт почти сразу. Чтобы узнать все на практике.

— Стой, — сказала Уныла жёстко. — Не дёргайся. Не позволяй инстинктам вести тебя. Сконцентрируйся.

Я замер.

— Если потеряешь контроль, — продолжила она, — ты застрянешь между состояниями. Ни живой, ни мёртвый. Ни здесь, ни там. Твоё тело не выдержит.

Я сделал медленный вдох. Затем ещё один. Сердце будто начало биться быстрее.

Позволил ощущению от рукояти распространиться выше, не торопясь, не давя, не пытаясь ускорить процесс.

Изменения начались сразу.

Давление земли под ногами исчезло. Опора больше не ощущалась.

Сопротивление воздуха пропало. Шаги перестали передаваться в тело.

Руки казались пустыми, но движения оставались точными. Я всё ещё управлял собой, но тело больше не реагировало так, как раньше.

Я сделал шаг вперёд.

Каменная стена не оказала никакого сопротивления.

Не было боли. Не было удара.

Не было даже ощущения контакта.

Материал просто перестал существовать для меня в этот момент. Я прошёл сквозь преграду и оказался по другую сторону, резко остановившись, когда ощущение стало распадаться.

Плотность вернулась мгновенно.

Вес навалился сразу. Воздух снова стал ощутимым.

Сердце билось слишком быстро, дыхание сбилось, мышцы отреагировали напряжением.

— Теперь понял? — спросила Уныла, стоя в стороне скрестив руки на груди. В её голосе звучало удовлетворение, с долей довольного триумфа. — Ты можешь проходить сквозь стены. Сквозь закрытые двери. Сквозь решётки. Ты можешь избежать удара в последний момент, если правильно научишься подбирать момент.

Я посмотрел на свою руку.

Она дрожала, несмотря на попытки удержать контроль.

— А люди? — спросил я. — Они меня видят?

— Да, — ответила она сразу. — Ты не исчезаешь из восприятия. Ты просто перестаёшь быть частью физического мира.

Я сжал рукоять сильнее.

Это был не дар. Это была возможность выжить в этом мире.

Но такая возможность требовала холодного расчёта и постоянного контроля над собой.

— Привыкай, — добавила Уныла с улыбкой. — Если хочешь использовать весь потенциал этой способности, тебе придётся учиться.

Со временем я начал задавать ей вопросы. От которых раньше отмахивался, потому что не был готов услышать ответ.

— Откуда у моей матери мог взяться эта рукоять? — спросил я однажды. — Мы всегда жили в нищете. Иногда у нас не бывало еды по нескольку дней. Она не могла купить такую вещь. И уж точно не украсть.

Уныла ответила не сразу. Я почувствовал короткую паузу, будто она подбирала слова.

— Рукоять всегда была твоей, — сказала она спокойно. — Ещё до твоего рождения.

— Что значит «всегда была моей»? — я нахмурился. — Это не ответ.

— Это единственный ответ, который я могу дать сейчас, — произнесла она. — Ты был связан с ней задолго до того, как появился на свет.

— Тогда почему она была у матери?

— Потому что так было нужно, — её голос не изменился. — Она лишь хранила то, что принадлежало тебе.

Я стиснул зубы. Эти слова не прояснили ситуацию. Они лишь породили новые вопросы.

— Ты многое скрываешь, — сказал я тихо.

— Я защищаю тебя, — ответила Уныла. — Даже если тебе это не нравится.

Ответов не было. Только загадки, которые тянулись за мной.

В тот же день, когда я впервые увидел Унылу, я покинул свой дом. Свою хижину. Остаться там я больше не мог. Каждый угол хранил воспоминания, и стоило мне закрыть глаза, как они поднимались одно за другим.

Я перебрался в логово «Чёрной Руки» и продолжил работать на Кота. Делал то, что умел лучше всего: воровал, пробирался, исчезал. Ночные вылазки стали обыденностью. Я запоминал маршруты, изучал привычки людей, входил туда, где не должен был оказаться ни один посторонний. И выходил, не привлекая внимания.

Новая способность сильно изменила мою работу. Я использовал её осторожно, всегда на грани, никогда полностью. Даже так она быстро сделала моё имя известным среди тех, кто знал цену тишине и чистой работе. Со временем ко мне начали относиться иначе. Не из-за доброты. Не из-за справедливости. И точно не за благородные поступки. Меня уважали за результат. За то, что после моей работы не оставалось следов. За то, что я не трогал тех, кого не требовалось трогать. Я делал дело быстро и уходил. Люди не успевали понять, что вообще произошло.

Меня стали называть незаметным. Потом — неуловимым. А позже дали прозвище.

Дух.

Сначала оно казалось мне удачным. Потом перестало иметь значение. А затем стало частью меня, от которой невозможно было избавиться.

Тем самым заклеймив себя вором. Человеком, который живёт за счёт чужого. Тем, кого считают лишённым принципов.

Я всё реже думал о себе как об обычном человеке.

Иногда я задавался вопросом: а существовали ли вообще те самые «честные» люди? Те, о которых так любят говорить. Где они? И чем они лучше остальных?

Я пытался найти хоть какое-то тепло. Сидел в трактирах, покупал выпивку, слушал смех. Иногда женщины сами подходили ко мне — из любопытства или из желания провести вечер без обязательств. Но стоило им узнать меня ближе, задержаться дольше одного разговора, как всё менялось. Взгляды становились настороженными. Улыбки — натянутыми. Они чувствовали, что со мной что-то не так. Что за мной тянется след, о котором я не говорю.

Слухи распространялись быстро. Моё имя начинали узнавать ещё до личной встречи. В их глазах я уже не был обычным уличным бродягой. Я стал тем, с кем лучше не иметь дел. Холодным. Замкнутым. Человеком без жалости.

И чем дальше это заходило, тем яснее я понимал: пути назад у меня почти не осталось.

Но никто не знал причины того как я стал таким. Я не позволял этому выйти наружу.

Артефакт пришлось прятать. Это было решение Унылы.

— Никто не должен знать, что он у тебя, — сказала она поучительно. — Даже те, кому ты доверяешь. Это останется между нами. Так для тебя будет лучше всего.

Я не стал спорить. В её голосе не было сомнений. Я понял, что она права.

Уныла была рядом всегда. Любила появляться внезапно, любила язвить. Часто жёстко. Иногда безжалостно. Так же капризничала как ребенок.

Но несмотря на все это, никогда не оставляла меня одного.

Бывали моменты, когда её голос хотелось заглушить. Когда от её замечаний кипели нервы, а внутри поднималось раздражение.

А бывало и иначе — когда именно она удерживала меня от очередной глупости, от шага, после которого уже нельзя было бы вернуться.

Она не была другом. Но и врагом её назвать было нельзя.

Я никогда не рассказывал о ней Коту.

Даже Марко — единственному, кого я мог назвать другом, — я ничего не говорил.

Уныла запретила это сразу.

— Ты должен помнить одну простую вещь, — сказала она тогда, холодно и чётко. — Меня видишь и слышишь только ты. Не рассказывай о том, что видишь призрак убитой тобой девочки.

— Они могли бы понять, — попытался возразить я.

— Нет, — отрезала она. — Они испугаются. И решат, что ты сошел с ума. А тебе это нужно?

Я промолчал.

И с тех пор держал её существование при себе.

Время шло.

Дни сменяли друг друга, улицы оставались теми же, лица — чужими, правила — жестокими, но понятными.

Если честно, мир почти не изменился.

Но я знал — так будет не всегда.

Рано или поздно всё меняется.

Даже для таких, как я.