Глава 0.1 — Пролог: Вынужденный поступок.

Я — Агнир. Просто Агнир.

Без рода. Без клана. Без герба.

В этом мире такие, как я, не имеют веса. Им не дают слова, не смотрят в глаза, не считают равными. Здесь ценят только имя, происхождение и знаки принадлежности. Те, кому судьба позволила родиться в нужной семье, называют себя высшим слоем общества и даже не пытаются скрывать этого.

Я родился в Стилдире.

Город встретил меня холодом камня и запахом нечистот. Большая часть улиц давно перестали быть пригодными для жизни. Разрушенные дома стояли без крыш, стены были исписаны грязными символами, окна выбиты или заколочены. По переулкам бродили сироты, больные и те, кто давно утратил надежду на счастливую жизнь.

Порядок существовал только в центре. Там улицы были чище, каменные мостовые а не хлюпающая грязь, а на стенах висели знамена Белоснежной Империи. Башни городской стражи возвышались над домами, напоминая, кто здесь хозяин города. В этих кварталах жили наместник города и аристократы низшего звена. Они редко спускались в наши районы и всегда держались так, будто мы были для них чем-то недостойным их взора.

Моего отца звали Фалько.

Я почти не помню его лица. В памяти остался только его взгляд — тяжёлый, холодный. Он никогда не обнимал меня, не разговаривал со мной как с сыном. И я не помню, чтобы он когда-либо называл меня по имени.

В доме он присутствовал молча, словно гость, которому некуда уйти. Я боялся его, хотя он ни разу и не поднял на меня руку.

По словам матери, он был кузнецом. И когда-то ковал оружие для легионеров Империи во время пограничных восстаний. Она говорила об этом спокойно, без гордости и упрёка. О том, каким он был человеком, как они познакомились и почему он изменился, она никогда не рассказывала.

Однажды я всё же спросил, почему он ушёл.

Мама долго молчала, а потом сказала тихо, но уверенно:

— Это не важно, главное не вини своего отца в этом. Он просто боялся того, чего не знает. Он не понимал нас, сынок.

Это были единственные слова, которые я запомнил, касательно него.

Отец исчез, когда мне было почти шесть. Он просто собрал свои вещи и ушёл. Без объяснений. Без прощания. Ни записки, ни попытки что-то сказать.

Я не могу сказать, что у меня остались тёплые воспоминания о нём. Но осознание того, что он ушёл по собственной воле, преследовало меня долгое время. Мама говорила, что он сделал это не потому, что нас не любил. Она утверждала, что у него не было выбора.

Я долго пытался понять, что это значит.

Что должно было случиться, чтобы взрослый мужчина, глава семьи, кузнец с военным прошлым, просто оставил жену и своего ребёнка? Что могло загнать его в угол настолько, что бегство стало единственным выходом?

Ответов у меня не было. Но, несмотря на всё это, у меня все ещё была мама.

Её звали Роза.

Это имя ей подходило. Она была красивой женщиной — не показной красотой, а той, что ощущается сразу. В её лице всегда оставалось мягкая нежность, даже когда сильно уставала. Она умела улыбаться так, будто усталость и тревоги можно отложить хотя бы на время. И это несмотря на всё, что обрушилось на неё после ухода отца.

Когда он ушёл, она не смогла оплатить пошлину, и наш маленький дом у нас отобрали. Это произошло без лишних разговоров и споров. Я помню, как она стояла молча, с опущенными руками, а потом просто взяла меня за ладонь и увела. Без слёз, без истерик. Уже тогда она решила, что со всем справиться сама.

Она нашла для нас приют в старой хижине у самого края города. Рядом тянулись каналы, от которых постоянно тянуло сыростью и запахом тины. Стены в хижине были ветхие, доски рассохшиеся, крыша протекала после каждого дождя. В углах всегда скапливалась влага, а пол холодил ноги даже летом. Но у нас была крыша над головой, и этого нам было более чем достаточно.

Я быстро привык к новому месту. Не потому, что оно было уютным, а потому что видел, как мама старалась. Она чинила щели, заклеивала тряпьём дыры, выметала грязь, выжимала воду из старых половиков. Она делала всё, чтобы это место стало для меня хоть чуточку лучше.

Благодаря ей я полюбил эту хижину.

И мог с теплом называть домом.

Сколько себя помню, мама всегда работала. Часто мне приходилось оставаться одному, и тогда, маленькому мне, это казалось обычным делом. Я просыпался — она уже собиралась уходить. Я засыпал — она возвращалась, уставшая, но всегда старалась не шуметь.

Утром она наклонялась ко мне, поправляла одеяло и говорила:

— Я ухожу милый. Не хулигань. И в город без нужды не бегай, хорошо?

Я кивал, ещё не до конца проснувшись, но она всегда ждала ответа.

— Чему я тебя учила?

Я выпрямлялся и отвечал серьёзно, почти торжественно:

— Быть примерным мальчиком. И хорошим сыном. Чтобы мама никогда не расстраивалась.

Она каждый раз тихо смеялась, ей было всегда нравилось это слышать, и целовала меня в щёку.

— Вот и молодец, — говорила она. — Я скоро вернусь.

Она работала на пшеничных полях за городом, мыла грязные котлы в местных харчевнях, стирала чужое бельё в холодных каналах. Её руки часто были красными и потрескавшимися, одежда пропахшей потом и дымом. Всё это она делала только ради того, чтобы у нас было что поесть.

Платили ей ничтожно мало. Иногда она возвращалась с пустыми карманами, но почти каждый день всё равно приносила мне что-нибудь вкусное. Иногда это были фрукты, иногда сладкий хлеб или редкие лакомства. И в такие моменты я сразу забывал о том, как долго и скучно прошёл день.

Я всегда гордился ею. В моих глазах она была по-настоящему сильной. Несмотря на девичью хрупкость и постоянную нехватку денег, она умела справляться со всеми проблемами, работать без жалоб и находить силы даже тогда, когда их, казалось, уже не должно было оставаться. Рядом с ней я почти переставал думать о бедности. О холоде. О том, каким был мир за пределами нашей старой хижины.

Внутри этих стен существовали только мы двое. Мама была моим единственным другом, и этого маленькому мне было достаточно.

Но здоровье не прощает беспечности. Даже если долго делать вид, что всё в порядке.

Я часто просыпался среди ночи от её кашля. Она всегда старалась заглушить его, прижимала ладонь ко рту, отворачивалась к стене, задерживала дыхание, когда слышала, что я шевелюсь. Но я всё равно слышал. Кашель был сухой, резкий, глухой. Он не проходил сразу и оставлял после себя тяжёлую тишину.

— Мам… — тихо звал я, приподнимаясь на своём месте. — Тебе плохо? Может, принести воды?

Она всегда отвечала одинаково.

— Всё хорошо, Агнир, — говорила она, стараясь улыбнуться, хотя голос выдавал усталость. Затем она тянулась ко мне и гладила по голове, медленно, успокаивая меня. — Наверное, я просто замёрзла. Посплю — и всё мигом пройдёт.

Она укладывала меня обратно, аккуратно поправляя одеяло.

— Засыпай, мой маленький герой, — добавляла она чуть тише. — Завтра же сходишь для нас собрать хворост?

— Конечно, мама, — отвечал я без сомнений. — Я соберу столько хвороста, что ты больше никогда не будешь мёрзнуть.

Я говорил это искренне, не задумываясь. И каждый раз после таких слов она крепче прижимала меня к себе. Целовала то в щёчки, то в лоб, то по всему лицу, пока я морщился от её материнской ласки. В такие моменты она молчала, довольствуясь тем, что я есть.

Тогда я не понимал, почему люди в городе считают этот мир жестоким. Почему говорят о несправедливости. Всё, что мне было нужно, всегда находилось рядом. И делало меня счастливым.

Но месяцы шли. Потом прошли годы.

Её кашель не исчез. Он становился чаще, тяжелее, мучительнее. Она начала уставать быстрее. Иногда ей приходилось делать паузы посреди обычных дел. Иногда она просто уставшая сидела, опустив руки, думая, что я не вижу как ей тяжело.

И со временем я понял: всё, что она говорила тогда, было не правдой, а попыткой защитить меня. Она прятала своё состояние за спокойным голосом и привычными словами, надеясь, что я поверю.

А я верил.

Когда мне исполнилось восемь лет, она уже не могла самостоятельно выполнять даже самые простые вещи. Подняться с лежанки без помощи, удержать в руках чашку с водой, не расплескав её. Все это стало для неё тяжким испытанием, которое отнимало силы быстрее, чем она успевала их восстановить.

Женщина с сильным характером, которой я всегда гордился, заметно исхудала. Кости проступали под кожей, лицо стало узким и угловатым, а движения неуверенными. И всё же она продолжала улыбаться мне. Улыбаться так, словно ничего страшного не происходило. Словно эта непонятная мне болезнь была чем-то временным, не заслуживающим тревоги.

Но... она твердила, что всё скоро пройдёт.

Но этого не произошло.

Когда я обтирал её тело влажной тряпкой, стараясь делать это осторожно, мои пальцы натыкались на тёмные пятна. Их становилось больше с каждым днём. Под моими ладонями её кожа ощущалась иначе — не такой мягкой, как раньше. Местами она была плотной, шершавой, и от этого внутри поднималось тревожное чувство, которое я не мог прогнать.

Я сглотнул и наклонился ближе.

— Мама... — мой голос сорвался на шёпот. — Как ты себя чувствуешь?

Она медленно повернула голову.

— На твоём теле появляются эти странные пятна… — продолжил я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё сжималось. — Я вижу их каждый день. И… их стало больше. — Я замолчал, а потом тихо добавил: — Скажи мне, что делать. Как мне тебя вылечить… мама?

Она смотрела на меня долго, не отводя глаз. В её взгляде не было ни тревоги, ни мольбы. Только спокойствие, и та самая мягкость, к которой я привык с детства.

Её рука медленно поднялась. Пальцы дрожали, но она старалась держать их ровно. Ладонь осторожно коснулась моей щеки. Кожа её руки была холодной, и это ощущение сразу ударило скорбью по сердцу. Я сжал зубы, от осознования ее плачевного положения.

— Я в порядке, Агнир… правда, — произнесла она почти шёпотом. Голос был слабым, но в нём всё ещё держалась некая уверенность. — Просто… наверное, пришло моё время расплачиваться.

Она снова провела ладонью по моему лицу, задержав пальцы у скулы. В её движении не было жалости к себе — только тихое принятие своей судьбы. Она смотрела на меня внимательно, словно пыталась запомнить каждую черту. В её глазах появилась гордость. Не показная, не громкая — настоящая.

— За свои заветные желания, — добавила она после короткой паузы.

Её губы дрожали, и она сразу попыталась это скрыть. Уголки губ приподнялись, образуя слабую улыбку. Ладонь всё ещё оставалась на моей щеке, и я чувствовал, как слабеет нажим её пальцев.

Она отвела взгляд лишь на мгновение, будто не хотела, чтобы я заметил это.

Она держалась из последних сил, чтобы не заплакать... Но упрямо продолжала улыбаться, как и всегда...

С того момента, как мама заболела, в нашей хижине почти не было еды. Иногда знакомые мамы из города приносили немного хлеба или горсть сухих круп. Они приходили редко, всегда ненадолго, и смотрели на нас с жалостью, которую не скрывали. Я благодарил их, но каждый раз чувствовал, как мне ненавистен этот жалостливый взгляд.

Крошек едва хватало, чтобы не упасть от голода.

Я понимал: жить на этих ничтожных подачках, надеясь на милость судьбы... нельзя.

Если ничего не измениться, она не поправится. Она станет слабее. А потом…

Я не позволил себе закончить эту мысль.

Я должен был сам найти способ вылечить маму. Должен был сам добывать нам еду.

Должен был сделать так, чтобы у неё появились силы, чтобы она снова смогла подняться и быть собой.

Но что мог сделать худой, оборванный мальчишка с нежными руками, которые никогда не знали тяжёлой работы, но были готовы держаться до конца ради дорогого человека?

Ответ пришёл сам собой.

В городе всегда была еда. И всегда были люди, которые не замечали детей, как я.

Так я и решил стать вором.

Это решение не пришло внезапно. В нём не было ни бравады, ни желания показаться смелым. Даже в таком возрасте я уже понимал: честным трудом я не смогу найти способ спасти маму. Мне не хватало ни сил, ни времени, ни возможности.

Поэтому я начал с самого малого. Первым, что мне пришлось украсть, был хлеб.

Он лежал на прилавке торговца в рыночных кварталах города. Завёрнутый в грубую холщовую ткань, тёплый, с тёмной коркой. Я стоял у угла здания, прижимаясь спиной к холодной стене, и не сводил с него глаз. Вокруг шумел рынок: люди спорили о цене, кто-то ругался, кто-то смеялся. Запахи еды смешивались с моим голодом.

Я ждал.

Когда торговец отвернулся, занятый покупателем, я сделал шаг. Потом ещё один. Сердце билось слишком громко, руки дрожали, но я не остановился. Резким движением я схватил хлеб и сразу же рванул прочь, не оглядываясь.

— Эй! — крикнули мне вслед.

Я побежал. Слышал за спиной тяжёлые шаги и злой голос. Обычно он не догонял. Я знал узкие проходы, знал, куда свернуть. Но в тот раз мне не повезло.

На повороте мне перекрыли дорогу. Рука схватила меня за ворот, дёрнула назад, и я рухнул на землю. Тот самый торговец не сдерживался. Он бил с раздражением, с накопленной злостью — и за сегодняшний хлеб, и за прошлые кражи из его лавки. Удары были тяжёлыми, дыхание сбивалось, в глазах темнело.

Но я вырвался.

Я не помню, как поднялся на ноги. Помню только, как снова бежал, зажимая под рубахой добычу. Домой я вернулся с половиной буханки. Остальное потерял когда вырывался от напасти торговца.

Мне было больно. Тело дрожало, лицо жгло, слёзы текли сами собой. Но мысль о том, что я смогу накормить маму хоть чем-то похожим на еду, не отпускала. Она заставляла меня держаться и даже улыбаться.

Мама не могла жевать твёрдую корку хлеба. Я смачивал мякиш водой, разламывал его пальцами и осторожно подносил к её губам. Она сразу же отворачивалась, качала головой, тянула мою руку к себе.

— Не надо, Агнир… — сказала она тихо, глядя на меня из-под полузакрытых век. — Мне не нужен краденый хлеб...

Я замер на мгновение, но руку не убрал.

— Я не могу иначе, мама, — ответил я серьёзным, но всё ещё робким детским голосом. — Если я не буду этим заниматься, нам просто нечего будет есть.

Я говорил это между тем, как снова пытался её накормить, стараясь не давить и не торопить.

Она тяжело выдохнула, затем заговорила глухим голосом:

— Мой дорогой мальчик… — она кашлянула, с трудом переводя дыхание. — Я обещаю тебе, все эти страдания кончаться. Твоя мама поправится.

Она замолчала, собираясь с силами, а потом продолжила почти шёпотом:

— И мы уйдём отсюда. Вместе. Ты и я. Отправимся далеко отсюда… — она слабо улыбнулась, насколько позволяли ей силы.

Я стиснул зубы.

Сердце сжалось так, что стало трудно дышать. Я взял её руку, холодную и лёгкую, и постарался улыбнуться в ответ.

— Конечно, мама, — сказал я. — Конечно, отправимся. Ты только выздоравливай поскорее.

Я уже понимал, почему она говорит эти слова. Но выбора у меня не было.

Я должен воровать у других, раз не имел возможности получить необходимое иначе.

Просто потому что иначе — мы бы умерли.

В мире, где я рос, не существовало других вариантов. Здесь не задавали вопросов и не ждали объяснений. Голод выжимал из меня всё, кроме злости и упрямства. Мне пришлось учиться воровать рано — раньше, чем научился считать. Брал еду везде, где мог. Хлеб с прилавков, сушёное мясо с плохо прикрытых корзин, подношения, оставленные без присмотра.

Иногда мне везло больше. Пьяные прохожие, возвращавшиеся из кабаков, плохо следили за карманами. Несколько быстрых движений — и у меня в ладони оказывалась мелочь, липкая от чужих пальцев и пролитого пива.

Тогда я шёл на рынок.

Я покупал маме крепкую дешёвую выпивку. Не для неё. Для её тела. Протирал тёмные пятна, которые расползались по коже, особенно на руках и шее. Запах был резкий, но другого средства у меня не было. Ещё я брал самую дешёвую крупу, ту, что продавали как корм для скотины. Варил её на воде, делал жидкой, чтобы хватило на несколько дней. Иногда добавлял соли, если удавалось украсть щепотку.

С каждым днём поиск еды становился сложнее, а пятен — больше.

Так же, кроме еды, я искал и лекарства.

Я расспрашивал всех, кто мог знать хоть что-то. Старух, сидящих у печей. Травников, торговавших на окраине. Людей, которые лечили не словами, а опытом. Запоминал названия, способы, дозы. Записывать было некуда, поэтому я держал всё в голове.

Смоченная тряпка с корой белоголовки.

Отвар из корня и цветков эхопса.

Мазь из угля и перемолотых жуков-наездников.

Я варил, толок, смешивал. Обжигал пальцы. Ошибался с пропорциями. Наблюдал, ждал, надеялся. Но ничего не помогало. Жар не спадал. Пятна не исчезали. А маме становилось все хуже и хуже.

Каждое утро я просыпался с мыслью, что могу не успеть.

Потом я узнал, что у городского приезжего лекаря продаётся чудо-лекарство. Он уверял, что его делают из сердечника какого-то лесного сургуча — редкого существа, по его словам водившегося где-то в диких лесах далеко на юге.

Для меня это было единственным шансом.

Честным путём получить его я не мог. Даже если бы работал каждый день без сна и отдыха, мне не хватило бы и лет пяти. А столько времени у меня нет.

Лекарь стоял посреди шумной улицы, возле своей лавки. Над ним висел потрёпанный навес, под которым на верёвках качались связки трав и сушёных тварей. Воздух вокруг был пропитан резким запахом лекарств.

— Покупайте! — выкрикивал он во всё горло, широко разводя руками. — Чудо-средство от любых видов воспалений и кожных недугов! Лекарство от заражения крови и гниения ран!

Он говорил уверенно, что давало мне надежду.

— Специально для вас! Всего за три серебряных!

Люди останавливались, слушали, но почти никто не доставал кошелёк. Для таких, как мы, три серебряных были недосягаемой суммой.

Проходя мимо, я нарочно задел лавку ногой. Деревянная конструкция качнулась, и на землю посыпались пучки трав, корзины с корнями и склянки с порошками.

— Простите… — сказал я, опустив голову и придав голосу виноватые нотки. — Я не хотел.

— Ты куда смотришь, мальчишка?! — рявкнул лекарь и тут же бросился поднимать товар. — Эти компоненты стоят больше, чем ты заработаешь за всю свою жизнь!

Он опустился на колени, торопливо собирая рассыпавшееся. Его пальцы дрожали от злости. С ним работали ещё его сыновья, в это время которые были заняты с другой стороны лавки и не смотрели в нашу сторону.

Я действовал без раздумий.

Резким движением я выхватил из его руки маленький стеклянный пузырёк с прозрачно-синей жидкостью и сорвался с места. За спиной раздался крик, но я уже бежал, врезаясь плечами в прохожих и сворачивая в узкие проулки.

Я петлял по трущобам, пока дыхание не стало сбиваться. Дома здесь стояли вплотную, между ними тянулись грязные проходы, заваленные мусором и отходами. Я нырнул за груду сломанных ящиков и забрался внутрь одного из них, проломанного и наполовину сгнившего.

Я сидел, прижимая пузырёк к груди, стараясь не дышать громко.

Где-то неподалёку я услышал голоса.

— Куда он делся?!

— Откуда я знаю?! Он не мог далеко уйти!

Они ругались, топали, переворачивали что-то ногами. Потом шум стал удаляться. Я сидел, не двигаясь, надеясь, что они ушли.

Я осторожно выглянул из-за ящика.

В ту же секунду чья-то сильная рука вцепилась мне в волосы. Меня дёрнули назад и с силой швырнули на грязную землю улицы. Воздух вышел из лёгких, перед глазами потемнело.

Когда я смог сфокусироваться, я увидел, что меня окружили со всех сторон. Это были сыновья лекаря. Лица злые, глаза холодные и злые.

— Папашу нашего решил обокрасть, гадёныш? — прошипел один из них, наклоняясь ко мне и растягивая губы в ухмылке.

Я лежал, опираясь на локти, и попытался приподняться. Слёзы сами покатились из глаз, я не смог их сдержать.

— Прошу… — голос мой сорвался. — Это лекарство мне нужно.

Я судорожно вдохнул.

— Моя мама болеет. Прошу вас… дайте мне это чудо-лекарство.

Они замерли на секунду, а потом громко рассмеялись. Смех был грубым и неприятным.

Один из них вырвал пузырёк из моих рук и сжал его в ладони.

— Нам плевать кто чем у тебя там болеет, — сказал он усмехаясь. — Если не хочешь, чтобы она сдохла, плати серебряными.

Я смотрел на них и не понимал, как они могут говорить это так легко. Разве у них нет родных? Разве они никогда никого не боялись потерять?

Почему они не понимают мою боль?

— Нет! — крикнул я и рванулся вперёд. — Отдай!

Меня тут же схватили. Их руки были крепкими, грубыми. Я не смог вырваться.

— Смотрите-ка, — усмехнулся один из них, удерживая меня за тонкие руки. — Мелкая крыса решила поиграть в вора.

— Не завидую я тебе, малец, — сказал другой и пнул меня в живот.

Я резко согнулся, боль пронзила всё тело. Я закашлялся, не в силах вдохнуть нормально.

— Желаю твоей матери скорейшей кончины, — продолжил он. — Зачем ей мучиться зря на этом свете, верно?

Удар последовал снова. Потом ещё один. Я упал на землю и больше не мог подняться. Тело отказывалось слушаться.

Когда они вдоволь насмеялись и ушли, я остался лежать на мокрой земле. Я не мог пошевелиться. Лицо было разбито, губа рассечена, каждый вдох давался с трудом.

Я лежал и смотрел в грязь перед собой.

Тогда я впервые по-настоящему возненавидел.

Не только мир, который меня окружал. Не только людей, подобных этим выродкам.

Я стиснул зубы, чувствуя гнев и невообразимую обиду.

Я ненавидел и себя.

За слабость. За то, что не могу защитить даже одного дорогого мне человека.

Я с трудом добрался до хижины. Ноги подгибались, дыхание сбивалось, каждый шаг отзывался тупой болью во всём теле. Я толкнул дверь плечом и зашёл внутрь, стараясь не шуметь.

— Я… я вернулся домой, мама, — болезненно произнёс я, понижая голос и делая вид, будто всё в порядке.

Дверь тихо закрылась за моей спиной. В хижине стоял запах похлёбки и сырости. Я сел на стул, взял мокрую тряпку и начал медленно стирать кровь с лица. Руки дрожали, пальцы плохо слушались. Капли воды падали на пол, смешиваясь с моей кровью.

Я старался не издавать звуков, но сдержаться не смог. Из груди вырвались глухие всхлипы.

Мама подняла на меня взгляд. В её глазах сразу появилась боль. Рядом с ней на табуретке лежала миска, которую я оставил перед уходом. Я видел, как напряглись её пальцы, как задрожали руки. Несмотря на слабость, она попыталась встать.

— Мама… лежи… все хорошо, я в порядке. — тихо сказал я, но было поздно.

Я услышал её тяжёлое дыхание и глухие стоны. Ноги не выдержали. Она потеряла равновесие и упала на пол. Миска с глухим звуком опрокинулась, похлёбка разлилась.

— Мам! Что ты делаешь?! — сорвался я, резко вскакивая.

Я подбежал к ней, забыв о собственной боли. Поднял её на руки, чувствуя, насколько она стала лёгкой, и осторожно уложил обратно на лежанку.

— Ты зачем встала… — выдохнул я, дрожащим голосом. — Ты же знаешь, что не можешь…

Она не ответила сразу. Дышала тяжело. Потом медленно подняла руку. Пальцы дрожали, когда она коснулась моего затылка. Она притянула меня к себе и прижала мою голову к груди, стараясь удержать так крепко, как могла.

Я не сдержался. Слёзы потекли сами. Они падали на её кожу, а я даже не пытался их остановить. Её это не волновало. Грязь, кровь, запах — она прижимала меня, будто боялась отпустить.

Я почувствовал, как на мою голову падают и её слёзы. Она плакала тихо, без слов. Я обнял её в ответ, сжимая изо всех сил. В груди разрасталась боль, от которой хотелось кричать.

Я слишком слаб.

Из-за меня мама становится всё слабее.

От той женщины, которую я помнил, почти ничего не осталось.

— Милый… — её голос был едва слышен, хриплый. — Прости меня… пожалуйста… прости…

— Не говори так! — вырвалось у меня. — Ты не должна извиняться! Это ты… ты меня прости… — я сбивался, глотал слова. — Я ничего не могу… я такой никчемный… мама…

Она ничего не сказала. Только медленно гладила меня по голове.

Она сделала глубокий вдох. Потом ещё один. Слова давались ей тяжело.

— Агнир… — она осторожно повернула мою голову к себе. — Посмотри на меня…

Я поднял взгляд. Она смотрела прямо в мои глаза.

— Обещай мне… — произнесла она после паузы. — Обещай… что станешь… милосерднее… к себе… и к другим…

Она замолчала, собираясь с силами.

— Несмотря на боль… которую... причиняет этот мир…

Её голос был тихим, но она старалась говорить чётко, чтобы я понял каждое слово.

Я не понимал. В голове не укладывалось, зачем сейчас говорить об этом. Какое милосердие, когда я просто пытаюсь выжить и спасти нас?

Я не знал, о чём она думает. Но не хотел причинять ей ещё больше боли.

Я с трудом улыбнулся.

Кивнул.

— Обещаю, мама… — сказал я и почувствовал, как внутри всё сжалось.

Я лгал и соглашался на все, чтобы она не расстраивалась.

Она широко открыла глаза. Их цвет стал ярче, в них появилось то, чего не было раньше. Она смотрела на меня долго, не отводя взгляда, и на её лице проступило спокойствие.

Она резко раскрыла глаза.

Пурпурный цвет её радужек стал заметнее, в них появилось напряжение, фокус. До этого взгляд был рассеянным, неподвижным, но сейчас она смотрела прямо на меня.

Я замер. Даже дыхание остановил, боясь нарушить этот момент.

Мама медленно подняла руку. Она коснулась моего плеча, затем потянула ближе к себе. Я сразу наклонился, подался вперёд, чтобы ей не приходилось тянуться.

Она снова прижала меня к груди, к сердцу. Я чувствовал слабые удары. Они были неровными и тихими.

— Спасибо… — произнесла она почти беззвучно.

Её губы дрогнули. Она попыталась улыбнуться. Затем она потянулась ко мне, стараясь коснуться моего лица. Я почувствовал, как её губы едва коснулись моей щеки, потом лба. Это движение было неуверенным, неловким, но в нём было то, что я помнил с детства.

Я не сдержался. Слёзы хлынули с новой силой. Я не пытался их скрыть, не вытирал лицо. Просто обнял маму крепко, прижал к себе, сжимая пальцы так сильно, как только мог. Внутри меня рвались наружу все чувства, которые я так долго держал в себе.

— Я клянусь, мама… — голос был заплаканным, но я продолжил. — Я найду лекарство. Я найду того, кто сможет тебя вылечить. Я не остановлюсь пока не спасу тебя. Мама...

Я говорил быстро, почти захлёбываясь словами. Она не ответила. Только закрыла глаза и позволила мне держать её.

Этот день я запомнил навсегда.

После него прошло несколько лет.

Я менялся.

Моё тело вытянулось, мышцы окрепли. Я научился бегать по крышам, перепрыгивать узкие пролёты, падать так, чтобы не ломать кости. Руки перестали дрожать, когда нужно было действовать быстро.

А мама тем временем просто угасла.

Чёрные пятна на её коже расползались, занимая всё больше места. Кожа стала жёсткой, сухой, неприятной на ощупь. Сначала она перестала вставать. Потом — поднимать руки. Затем — говорить. Со временем она могла только лежать и смотреть.

Её взгляд мутнел. Иногда он пусто блуждал по комнате, иногда останавливался на мне. В такие моменты я знал — она всё ещё здесь. Я говорил с ней каждый день, прекрасно понимая, что она мне ответа уже дать не сможет.

Я искал того лекаря.

Каждый день.

Я обошёл все рынки. Заглядывал в лавки, расспрашивал торговцев, приставал к странникам, перехватывал бродяг в тёмных переулках. Я слышал отказы, насмешки, ложные обещания. Лекаря, продавшего то самое лекарство, давно больше не было в городе.

Он исчез. Но факт того что, лекарство существовало. Давало мне силы продолжать свой путь.

Я должен был его найти. Пока мама ещё жива.

Это стало моей целью. Я просыпался с этой мыслью и засыпал с ней. Всё остальное перестало иметь для меня значение.

Однажды ко мне подсел мальчик из верхнего квартала, с которым мы часто вместе лазили по рынкам. Его звали Гротт.

Я тогда сидел на крыше и просто смотрел вниз. С высоты было удобно видеть весь город сразу: широкие улицы, боковые переулки, сторожевые посты, главные ворота. Я следил за тем, кто входит и кто выходит, кто идёт уверенно, а кто постоянно оглядывается. Такие вещи быстро врезаются в память, если смотришь достаточно долго.

Гротт устроился рядом без лишних слов. Крыша слегка скрипнула под его весом. Он закинул ногу на край и достал изо рта соломинку, которую всегда жевал.

— Слышь, мелкий, — начал он негромко. — Тебе не надоело тянуть по карманам мелочь?

Я не ответил сразу. Продолжал смотреть на ворота.

— Можно работать по-настоящему, — продолжил Гротт. — Не бегать каждый день, как крыса, а делать дело.

Я повернулся к нему.

— По-настоящему? — переспросил я, не скрывая сомнения. — О чём ты вообще говоришь?

Гротт усмехнулся. Соломинка качнулась между его губами.

— Мне кое-кто рассказал одну вещь. Недалеко от города есть место. — Он понизил голос. — Там сидит банда. «Чёрная Рука».

Я напрягся. Это название слышал каждый, кто хоть раз ночевал не дома.

— Я хочу к ним пойти, — сказал он прямо. — Попроситься в их банду. И я подумал… может, тебе тоже стоило бы.

Он бросил на меня короткий взгляд.

— И монеты там по солиднее. Не та мелочь из карман пьянчуг и бедняков. А серебро, самое настоящее серебро. Может, наконец сможешь купить то чудо-средство для своей матери, о котором ты рассказывал.

Эти слова ударили точно. Я не отвёл взгляд, но внутри всё сжалось.

Гротт это заметил и больше не давил. Он просто ждал.

— Ты со мной? — спросил он спустя паузу.

Я удивился. Не его предложению, а тому, как судьба становиться на мою сторону.

Я выдохнул и ответил без колебаний:

— Да.

Я стиснул зубы.

— Для таких, как мы, другого выбора всё равно нет.

Я вместе с ним встретился с одним из воров Чёрной Руки. Встреча была короткой и без лишних слов. Он долго рассматривал нас, оценивая не по лицам, а по поведению, по тому, как мы держались. И вопросам касательно того, чего мы можем. В итоге он согласился взять нас. Без обещаний. Без гарантий. Просто кивнул и сказал, что попробует.

Сначала меня брали только на мелкие дела. Перерезать ремень сумки у зазевавшегося торговца. Вытащить кошелёк у посетителя ярмарки, пока тот спорит о цене. Увести дорогие инструменты из повозки, оставленной без присмотра всего на несколько минут. Мы, новички, всегда работали вместе. Наш возраст был нашим главным преимуществом. На нас не смотрели с подозрением. Нас не воспринимали всерьёз. И именно поэтому мы почти всегда уходили незамеченными.

В первый же день один из воров по старше, когда я только начал на них работать, остановил меня перед выходом и сказал тихо, почти равнодушно:

— Если попадёшься — никто тебе не поможет. Ни мы, ни я. Запомни это.

Он не угрожал. Не повышал голос. Просто поставил перед фактом.

Таков был уговор. Я выполнял их заказы, а взамен получал плату серебряниками. Без разговоров. Без лишних вопросов.

Очень быстро я понял, как всё устроено. Главное — не привлекать внимание. Не задерживаться на одном месте. Не позволять себе сомневаться в моменте действия. Нужно было делать то, чего жертва не ожидала, и уходить раньше, чем она успеет что-либо осознать. И ещё одно правило, которое повторяли чаще всего: не жалеть о том, что ты делаешь.

Со временем я втянулся в ритм. Я стал чувствовать, когда можно рискнуть, а когда лучше отступить. Ошибки были, но я учился на них и не повторял их дважды.

Чем глубже я погружался в это ремесло, тем крепче становились мои навыки. И тем ближе я подходил к своей цели. Я ещё не знал, как именно она будет достигнута, но понимал, что иду к ней правильным путём.

Вместе с этим менялось и моё мировоззрение. Во мне копилась ненависть к миру, который с детства приучил меня жить с мыслью, что я — никто, и не могу я ничего. Что моё место где-то внизу, под ногами богатеев. Каждый успешный заказ лишь укреплял это чувство. Я больше не хотел быть тем, кем меня пытался сделать мир.

Спустя несколько месяцев мелких грабежей в городе мне впервые доверили серьёзное дело. Из новичков банды никто, кроме меня, не решился взяться за него. Кто-то побоялся, кто-то просто не хотел рисковать.

Один из старших воров Чёрной Руки пообещал мне хороший процент из монет заказчика. Сумма была такой, что могла бы мне позволить наконец окончательно дополнить мою сумму на чудо-лекарство. Я понимал риск, но отказаться не мог.

На этот раз никаких лавок и повозок. Целью был дом местного аристократа. Мне предстояло проникнуть внутрь и найти алхимические записи, за которые кто-то был готов заплатить немыслимые деньги. Трактат назывался «Парротир». Редкая работа о ядовитых смесях и эликсирах. Хранился он в доме аристократа Перри.

Один из опытных воров лично объяснял мне детали. Мы сидели в полутёмном переулке, на ящиках. Он жевал сухую лепёшку и говорил между укусами, не поднимая на меня взгляда.

— Дом стоит на окраине аристократского квартала, почти у холма. Хозяин уехал в Вествард вместе со всей семьёй. Дом пустой, — сказал он, затем сделал паузу. — Только есть одно но...

Он проглотил и продолжил:

— Остался там один дворецкий. Присматривает за домом, пока хозяева отсутствуют. Зовут Амбус. Старик. Плохо слышит на одно ухо. Но не расслабляйся. У Перри есть охотничья собака, которую он держит в доме. Если она поднимет шум — всё закончится быстро. И помни, если тебя схватят, никто за тобой не придёт.

Он наконец посмотрел на меня.

— Ты шустрый и мелкий, при этом довольно храбрый. Раз согласился на такое дело.

— Просто скажи, что мне нужно сделать, и я сделаю.

Он довольно ухмыльнулся.

— А говорили детей отправлять на такое дело рискованно.

Мне показали схему комнат. Всё было просто и понятно. Справа от лестницы — вторая дверь. Библиотека. Замок обычный. За время работы на Чёрную Руку я научился обращаться с отмычками достаточно хорошо, чтобы не тратить на него много времени.

Но я понимал: успех принесёт не это. Главное — двигаться тихо, словно тень.

Я знал: если ошибусь, второго шанса не будет.

В тот же день, поздней ночью, оставив маму одну в хижине. Я шел, стараясь держаться подальше от стражников, что сидели вдалеке у факелов и лениво переговаривались. Их голоса доносились приглушённо, обрываясь коротким смехом. Я стоял во тьме, натянув капюшон плаща почти до самых глаз.

Небо было полностью затянуто облаками. Луна не показывалась, и это играло мне на руку.

Забор дома Перри был высоким и кованым, тяжёлые прутья уходили вверх, заканчиваясь острыми наконечниками. Но на западной стороне всё было иначе. Там, среди кустов, скрывалась старая садовая лестница — её специально оставили воры Чёрной Руки для меня.

Я поднялся быстро, не задерживаясь ни на мгновение, и так же быстро спрыгнул во двор.

Первое, что бросилось в глаза — порядок.

Трава была подстрижена ровно, без проплешин. Каменные дорожки аккуратно выложены, между плитами не рос сорняк. Во дворе не валялось ни мусора, ни поломанного инвентаря. Даже воздух здесь ощущался иначе — чище, спокойнее.

Это место не походило на те кварталы, что я видел до этой ночи. Не было грязи, не было сырости, не было мусорного запаха и дешёвой выпивки.

Я задержал дыхание, а затем медленно выдохнул. Пальцы под перчатками дрожали, и я сжал их в кулак, заставляя себя собраться. На губах мелькнула напряжённая улыбка.

— Мама… — прошептал я почти беззвучно. — Как только я выполню этот заказ, я наконец смогу тебя спасти от этой болезни. Только дождись меня.

Я двинулся дальше, прижимаясь к теням. Шёл медленно, ступая по траве так, чтобы не задеть камни. Каждые несколько шагов останавливался, прислушивался, оборачивался в сторону света факелов, проверяя, не приблизился ли кто-то из стражи.

Задний двор оказался пуст.

Задняя дверь привлекла моё внимание сразу. Я осторожно потянул за ручку и замер. Замка не было.

— Не заперта? — едва слышно выдохнул я.

Это настораживало, но времени на раздумья не оставалось. Я приоткрыл дверь и так же осторожно вошёл внутрь.

Дом встретил меня тишиной и запахами. Полы из лакированного дерева отражали слабый свет свечей. Ковры с узорами тянулись вдоль коридора, приглушая шаги. В воздухе чувствовался воск, цветы и что-то ещё — дорогие масла, которыми здесь явно пользовались регулярно.

На стенах висели охотничьи трофеи. Головы животных, тщательно обработанные, с потускневшими, но всё ещё грозными взглядами. Где-то в глубине дома, над камином в зале, виднелась огромная оленья голова с широкими рогами.

Я замер на месте.

Сердце билось быстрее. Каждая деталь этого дома подчёркивала разницу между этим миром и тем, из которого я пришёл.

Из глубины дома донёсся шум воды. Кто-то плескал её в большом тазу. Я медленно подошёл к углу и осторожно выглянул.

На кухне, возле печи, сидел старик в белом халате. Очки сползли ему на кончик носа, седые волосы были собраны небрежно. Он тёр мокрую собаку жёсткой щёткой, ворча себе под нос. Пёс тихо поскуливал, но не вырывался.

— Грязная псина… — пробормотал старик. — И почему именно я должен тебя мыть, а?

Он хмыкнул и плеснул ещё воды, не поднимая головы.

Я осторожно выдохнул, стараясь не издать ни звука.

«Это Амбус», — понял я сразу.

Всё складывалось удачно. Он был занят. Он был вместе с псом, который больше всего вызывал у меня опасения. Лучшего момента могло и не быть.

Я поднимался по лестнице на цыпочках, иногда замирая и прислушиваясь. Старые ступени тихо поскрипывали, и каждый такой звук заставлял меня напрягаться всем телом. На втором этаже было темно. В воздухе стоял запах пыли и старого дерева.

Я медленно осмотрел коридор. Двери спален. Гардеробная. Всё выглядело аккуратно, но слишком тихо. Наконец, справа от лестницы — вторая дверь. Простая, тёмная, с потёртой латунной ручкой. Именно она.

Я осторожно взялся за ручку и попробовал повернуть. Заперто. Как и ожидалось.

Пока старик возится с псиной внизу, времени у меня было очевидно немного. Нужно действовать быстро, но без ошибок.

Я достал из внутреннего кармана плаща связку отмычек. Металл холодил пальцы. Я присел, стараясь не задеть дверь, и ввёл первую отмычку в замок.

Щёлк.

Не то.

Я сменил положение, прислушался, попробовал снова.

Щёлк. Клац.

Замок упрямился. Что-то внутри не хотело вставать на место. Я стиснул зубы и продолжил, стараясь дышать ровно. Пальцы начали скользить — ладони вспотели.

— Да что за замок такой странный… — прошептал я сквозь зубы, сдерживая раздражение.

Я снова надавил.

Щёлк. Щёлк.

И в тот же миг я услышал другой звук. Тихий, но отчётливый.

Открывалась дверь рядом с этой.

Моё тело замерло. Я не смог пошевелиться, не смог даже вдохнуть нормально. В голове промелькнула пустота.

Нет. Только не сейчас.

Дверь медленно распахнулась, и из комнаты вышла маленькая девочка лет шести. На ней была белая ночная рубашка, слишком длинная для её роста, подол тянулся по полу. Она сонно моргала, явно не до конца понимая, что происходит.

Она посмотрела на меня.

Я с широко раскрытыми глазами смотрел на неё.

Секунды тянулись невыносимо долго.

Она не закричала. Не отступила. Только потерла глаза и наклонила голову, разглядывая меня.

— Хм… кто ты? — спросила она тихо, с искренним любопытством.

У меня пересохло в горле. Слова застряли, мысли путались. Я не ожидал этого. Совсем не ожидал. В голове судорожно искал выход, любое объяснение, которое не разрушит всё прямо сейчас.

Я заставил себя вдохнуть и, собрав остатки решимости, ответил тихо, следя чтобы голос не сорвался:

— Я… друг твоего папы, — сказал я быстро. — Прости, если разбудил тебя. Он попросил меня забрать одну вещь из своей библиотеки, которую забыл перед отъездом.

Девочка некоторое время молча смотрела на меня. Её взгляд медленно скользнул по моему плащу, по перчаткам, по отмычкам, которые я медленно спрятал за спиной.

— Ты странно одет… — пробормотала она сонным голосом. — И я раньше тебя не видела…

Она снова потерла глаза, будто это должно было помочь ей вспомнить.

— Но у папы правда много друзей, — добавила она после паузы. — Я всех не помню.

Я кивнул слишком резко, тут же спохватившись.

— Именно, — сказал я, стараясь говорить мягко. — Поэтому давай будем говорить тише, хорошо? Мы же не хотим разбудить старичка Анбуса.

Я пытался держать голос спокойным, но напряжение всё равно прорывалось. Сердце билось так сильно, что я боялся — она может его услышать.

Девочка задумалась на мгновение, потом послушно кивнула.

— Ладно, — тихо сказала она.

Заметив, как я возился с замком, она некоторое время просто наблюдала. В её взгляде не было страха — только сонная растерянность. Потом она тихо, почти шёпотом спросила:

— А почему ты не ключом её откроешь?

Я замер. Отмычки всё ещё были у меня в руках. Мысли путались, тело оставалось напряжённым, ведь я всё ещё ждал крика или шагов за спиной. Я уже собирался что-то сказать, когда девочка, зевая, медленно подошла к двери.

— Подожди… — начал я, но она меня не услышала.

Она присела на корточки и потянулась к ковру у порога. Я поспешно сделал шаг в сторону, давая ей место. Маленькие пальцы уверенно отогнули край ткани. Девочка наклонилась ниже, заглянула под ковёр и тут же довольно улыбнулась.

— Вот он, — сказала она и подняла ключ. — Папа всегда прячет его здесь.

Она выпрямилась и протянула мне находку, глядя с явным чувством собственной важности.

— Он думает, что я не знаю, куда он его всегда прячет, — добавила она, понизив голос. — А я знаю, только ему не говори, ладно?

В её голосе прозвучала детская гордость. Ключ коротко блеснул в свете свечи в конце коридора. Я принял его дрожащими пальцами, стараясь, чтобы это не было слишком заметно.

— Спасибо, — сказал я негромко.

— Угу… — пробормотала она и снова потёрла глаза тыльной стороной ладони.

Я аккуратно вставил ключ в замок и медленно повернул. Щелчок прозвучал громко, и я на мгновение замер, прислушиваясь. Тишина осталась прежней. Я приоткрыл дверь и скользнул внутрь.

Библиотека встретила меня плотным запахом чернил и бумаги. Комната была небольшой, но заставленной до потолка. Высокие полки из тёмного дерева тянулись вдоль стен. Книги стояли в два ряда, некоторые подпирали друг друга, другие были зажаты между статуэтками и тяжёлыми подставками. В центре стоял письменный стол, аккуратно убранный, рядом — стеклянный шкаф с дорогой выпивкой.

Я знал, что ищу. Мне нужен был тёмно-зелёный переплёт и бордовый круг на обложке.

Я зажег свечу со стола и начал осмотр с левой стены, двигаясь быстро, но осторожно. Пальцы скользили по корешкам, глаза цеплялись за названия. Я чувствовал на себе взгляд — девочка осталась у двери и молча наблюдала за мной.

Я несколько раз обернулся, проверяя, не передумала ли она, не ушла ли, не решила ли вдруг закричать. Она просто стояла, слегка покачиваясь от усталости.

Прошло около двух минут, когда я наконец увидел нужный цвет. Я аккуратно вытащил книгу. Она оказалась толще, чем я ожидал, страницы были плотными, корешок жёстким. Я быстро раскрыл её на середине, убедился, что это именно то, и спрятал трактат в сумку.

Сумка легла за спину, вес стал ощутимым.

Я выдохнул и снова посмотрел на девочку.

Она всё ещё стояла там.

Внутри у меня всё сжалось. Я не знал, что с ней делать. Задерживаться было опасно, но и просто уйти, оставив её здесь, я не мог. Я заставил себя расслабить плечи и заговорил мягким, нарочито спокойным тоном:

— Слушай, — сказал я. — Тебе нужно вернуться в свою комнату. Уже ночь. Все хорошие девочки в это время должны спать.

Она подняла на меня глаза.

— А ты куда пойдёшь? — спросила она тихо.

— Я? — я на секунду замялся. — Я пойду к твоему папе. Скажу ему, какая ты у него послушная и добрая. Хорошо?

Она несколько секунд молчала, затем шмыгнула носом и кивнула.

— Хорошо… — сказала она. — Только ты ему не говори, что я не пила то горькое лекарство. Ладно?

Я удивился. На мгновение мне даже стало неловко.

— Не скажу, — ответил я. — Это будет наш маленький секрет.

Я осторожно провёл рукой по её макушке. Она не отстранилась.

— Тогда иди, — добавил я мягче. — Тебе правда пора спать.

Как только девочка развернулась, собираясь уйти в свою комнату, снизу, с первого этажа, донёсся глухой лай.

Звук был коротким, но его оказалось достаточно. Я напрягся мгновенно. Сердце ударило резко и часто. В голове вспыхнули возможные исходы, один хуже другого. Я почувствовал, как пальцы на руках стали холодными от страха.

— Бакстер? — окликнула девочка, повернув голову в сторону лестницы. В её голосе звучало лёгкое удивление, почти игривое.

Она остановилась в проёме, ведущем в коридор, посмотрела вниз, прислушиваясь. Потом медленно обернулась и посмотрела прямо на меня.

— Ты слышал? Это был мой пёсик, — сказала она уже громче, с явной радостью. — Пойдём вниз. Я дам тебе его погладить, прежде чем ты уйдёшь.

Последние слова она произнесла отчётливо и достаточно громко.

Я даже не успел осознать момент, когда мое тело двинулось само. В два шага я оказался рядом. Резко схватил её и прижал ладонь к её рту, потянув назад, в сторону библиотеки.

— Ш-ш-ш… — вырвалось у меня. Голос был сорванный, неровный, я едва удерживал его.

Она успела издать короткий писк — резкий, высокий. Я тут же усилил хватку, прижимая её к себе и закрывая ей рот плотнее. Второй рукой я обхватил её за плечи, не давая вырваться.

Её тело напряглось. Она замерла на секунду, а потом начала дёргаться. Глаза быстро наполнились слезами. В них не было злости — только растерянность и отчаянный страх, полное непонимание происходящего.

Я тяжело дышал. Мысли путались.

Что я делаю… что я делаю... Если сейчас… если они услышат…

Я опустил взгляд. Девочка тихо всхлипывала, стараясь оттолкнуть мою руку. Пальцы её на моей ладони дрожали.

Снизу раздался голос.

— Госпожа? — окликнул Анбус с первого этажа. — Это вы?

Внутри всё сжалось. Я вздрогнул и резко повернул голову к двери. Быстро, стараясь не шуметь, я подтолкнул её и прикрыл. Не захлопнул — только довёл до упора, оставив едва заметную щель.

Со стороны лестницы донёсся низкий рык. Следом — звук когтей, скользящих по ступеням.

— Госпожа? — повторил дворецкий, уже ближе. Его шаги были спокойными, уверенными. Он поднимался вместе с собакой на второй этаж.

Девочка продолжала сопротивляться. Она плакала, тихо, прерывисто, но не кричала — моя рука всё ещё закрывала ей рот. Я чувствовал, как её дыхание упирается мне в ладонь.

Я наклонился к ней ближе и прошептал почти беззвучно:

— Прошу тебя… тише. Пожалуйста.

Голос дрожал. Я не знал, услышит ли она мою мольбу — или только страх в моём тоне.

Я и вправду... не знал, что мне делать теперь.

Бежать было некуда. В комнате не оказалось ни одного окна. Прыжок со второго этажа через холл означал мгновенную смерть — там был камень да и слишком высоко. Единственный выход вел обратно, туда, где уже поднимались шаги.

У конца лестницы остановился дворецкий. Я видел свет свечи, дрожащие отблески медленно ползли по полу и стенам, пробиваясь через узкую щель двери.

Девочка не переставала издавать звуки. Она всхлипывала, дергалась, пыталась вдохнуть глубже, но выходило только прерывистое дыхание. Каждый её звук заставлял собаку у лестницы напрягаться. Я слышал глухое рычание, когти не переставая скребли по полу.

Мои пальцы дрожали. Я не мог их остановить. Сердце билось так сильно, что я почти не слышал ничего другого.

Я… я не хотел этого.

Я знал, что если меня поймают — всё закончится. Болезнь мамы убьёт её. Меня выведут на площадь, повесят на столбе и сделают это показательно. Или придумают что-то ещё хуже, чтобы другим было страшнее.

Я дышал тяжело и часто. Мысли рвались одна за другой, ни одна не задерживалась. Я искал выход, хоть какой-то, но всё, что приходило в голову, вело в тупик.

И тогда я понял, что у меня есть только одно решение.

Медленно, стараясь не издать ни звука, я достал нож, привязанный к ноге. Рука сжала рукоять слишком сильно. Пальцы сводило судорогой, я едва удерживал его. Мне казалось, что дворецкий услышит даже это.

Неужели мне действительно придётся это сделать?

Глаза начали жечь. Я чувствовал влагу, но не позволял себе моргнуть.

Я поднёс острие кинжала к девочке. Рука дрожала так сильно, что я боялся промахнуться и только сделать хуже.

Она заметила нож.

Её глаза расширились, дыхание сбилось ещё сильнее. Она попыталась отпрянуть, но я держал её крепко. Слёзы текли по её лицу и по моей коже ладони. Тёплые, детские...

Она смотрела на меня так, будто пыталась что-то сказать, но не могла.

Я должен это сделать. Я обязан.

Я не имею права дать маме умереть.

Эти мысли не оставляли меня ни на секунду. Они давили, не давая отступить. Нужно решаться. Прямо сейчас. Пока дворецкий не прислушался. Пока собака не залаяла.

Я прижал острие к её груди. Она тихо закричала, почти беззвучно, только воздух вырвался из горла. Слёзы хлынули сильнее. Я чувствовал, как мои глаза тоже наполняются влагой, и понимал, что дальше будет точка, после которой ничего нельзя изменить.

— Прости… — прошептал я ей в ухо, голос дрожал от осознания того, что сейчас будет. — Пожалуйста… прости.

Я отвёл взгляд.

И вонзил нож ей в грудь, целясь прямо в сердце.

Её тело сразу напряглось, а затем резко обмякло. Я почувствовал, как её последнее дыхание коснулось моей ладони — тёплое, неровное, обрывающееся. Она дёрнулась всего один раз. После этого всё стихло.

Кровь хлынула почти сразу. Она была горячей и вязкой, быстро покрывала мои пальцы, стекала по клинку и капала на пол. Девочка ещё раз вздрогнула и окончательно обмякла в моих руках, потеряв всякое напряжение.

— Госпожа, вы спите? — раздался голос с лестницы.

Я замер.

Собака зарычала и тут же залаяла. Её когти с резким шумом скребли деревянный пол, будто она пыталась сорваться с места. Я стиснул зубы и сильнее прижал тело девочки к себе, удерживая её голову и продолжая закрывать рот ладонью. Я замер, боясь издать хоть малейший звук.

— Да умолкни ты, тупая псина, — сдержанно сказал старик. — Разбудишь же госпожу.

Собака ещё пару раз рванулась, фыркнула, но дворецкий потянул её за ошейник. Послышались раздражённые шаги, тихие ругательства. Затем звук когтей удалился вниз по лестнице и исчез.

Я ждал. Несколько долгих мгновений. Прислушивался к каждому шороху, к треску старых досок, к собственному дыханию.

Когда я убедился, что он ушёл, я медленно посмотрел на тело в своих руках. Осторожно убрал ладонь с её рта. Её губы были приоткрыты, но из них уже не вырывалось ни звука.

Дрожащей рукой я ухватился за рукоять кинжала и медленно вытащил его из её груди. Кровь снова выступила, пропитывая одежду и пол под нами.

Я тихо застонал, осознав произошедшее.

Её глаза были слегка приоткрыты. В них ещё блестели слёзы, но взгляд был пустым и неподвижным.

Мёртвым.

— Я… я убил её… — прошептал я надломленным голосом.

Пальцы сами коснулись её щеки. Кожа всё ещё сохраняла тепло. Я аккуратно убрал пряди волос с её лица, будто пытался привести её в порядок, будто это могло что-то изменить.

Стиснув зубы до боли, я провёл ладонью по своим глазам, пытаясь стереть слёзы, которые продолжали течь. Руки дрожали, пальцы были скользкими от крови.

Я осторожно уложил её на пол комнаты. Медленно выпрямился, сначала глядя на её неподвижное тело, затем — на свои руки, полностью залитые красным.

— Я… — выдавил я почти беззвучно. — Я... не хотел... Пожалуйста… прости меня…

Я замолчал, боясь, что следующий звук будет слышен за пределами этой комнаты.

Я медленно вышел из комнаты, стараясь не задеть косяк плечом. Дверь закрыл осторожно, до тихого щелчка. Ключ на мгновение задержался в пальцах — металл был холодным и скользким. Я присел, приподнял край ковра и вернул его на прежнее место, тщательно поправив ткань, чтобы не осталось следов.

После этого я выпрямился и посмотрел в сторону лестницы.

Снизу доносились звуки кухни. Шорох тряпки, скрип стола, глухое бормотание дворецкого. Он ругался негромко, раздражённо, не сдерживаясь. Пёс был там же. Я слышал его дыхание и низкое рычание, которое не прекращалось ни на секунду. Он нервничал. Он что-то чувствовал.

Я начал спускаться по лестнице, наступая только на края ступеней, туда, где дерево меньше скрипело. Каждое движение давалось с усилием. Сердце билось быстро, но я заставлял себя двигаться ровно, не торопясь.

На середине пролёта рычание стало громче.

Я замер на мгновение, затаив дыхание.

Пёс рыкнул снова, глубже, злее. Дворецкий что-то резко сказал ему, хлопнул тряпкой по столу, но это не помогло. Я понял, что времени больше нет. Если я задержусь ещё хоть на несколько секунд — меня найдут и настигнут.

Я развернулся и быстрым шагом направился к заднему входу.

Рука легла на ручку двери. Я нажал на неё и открыл дверь ровно настолько, чтобы протиснуться.

В тот же миг из кухни раздался оглушительный лай.

Пёс сорвался с места. Я услышал, как он несётся по полу, как опрокидывает что-то на пути. Я выскользнул наружу и резко захлопнул дверь за собой. В следующее мгновение в неё ударилось тяжёлое тело. Доски глухо затрещали.

Пёс заскулил, затем снова начал лаять, яростно, непрерывно. Когти заскребли по дереву, оставляя следы. С той стороны послышался крик дворецкого — злой, испуганный, полный паники.

А я уже бежал.

Я сорвался с места, не оглядываясь, не думая о направлении. Ноги сами несли меня вперёд. Я не заметил, как пересёк двор, как перелез через высокий забор, зацепившись одеждой и больно ударившись боком о перекладину. Я не остановился.

Я бежал в сторону тёмных кварталов города. Под ногами попадались камни и грязь, обувь скользила, несколько раз я едва не упал. Холодный воздух резал горло. Грудь жгло. Я хватал воздух ртом, не в силах выровнять дыхание.

Сумку с книгой я прижимал к себе так крепко, что пальцы сводило от напряжения. Руки были липкими от крови. Она уже начала подсыхать, стягивая кожу.

Одежда была пропитана кровью. Я чувствовал её запах. Чувствовал, как ткань тяжелеет и холодеет на теле.

Я не останавливался, пока передо мной не возникли очертания старой казармы.

Здание стояло на окраине города. Заброшенное, потемневшее, с выбитыми окнами и облупленными стенами. Его не использовали много лет. Именно здесь и обосновалась «Чёрная Рука».

Главный вход был заколочен досками. Я знал, что это обман. Сбоку, у одной из стен, была доска, которую можно было сдвинуть. Я добрался до неё, уже задыхаясь, и постучал коротко, два раза, потом ещё раз.

Доска сдвинулась почти сразу.

В проёме появился мужик, один из воров. Он быстро осмотрел меня с ног до головы. Его глаза расширились, когда он заметил кровь.

— Ты в своём уме? — выругался он сквозь зубы. — Ты что, кого-то прирезал?!

Он схватил меня за плечо и резко втянул внутрь, не давая сказать ни слова. Доска тут же вернулась на место.

— Быстро, за мной, — прошипел он, ведя меня по узкому коридору. — Если за тобой хвост — нам всем конец. Кто тебя так отделал? Говори!

Он не отпускал моё плечо, сжимая его всё сильнее, пока мы углублялись внутрь казармы.

Внутри всё освещали свечи. Их неровный свет дрожал на стенах и потолке, выхватывая из темноты грубые балки и трещины в старом дереве. Сквозь щели в крыше проникал лунный свет, ложась бледными полосами на пол. Воздух был тяжёлым, пропитанным дымом табака, алкоголем и застоявшейся сыростью.

Большинство воров находились внутри. Кто-то сидел у старого стола, заставленного пустыми кружками и грязными тряпками. Кто-то стоял у стены, опираясь на неё плечом. Пара человек устроилась на скрипучих стульях, держа руки на коленях.

Когда я вошёл, разговоры оборвались. Все замерли. Взгляды один за другим повернулись в мою сторону. В них было недоумение, напряжение и холодная настороженность.

Мужик, что затолкал меня внутрь, продолжал тащить меня, сжимая плечо пальцами. Хватка была грубой. Я не сопротивлялся. Сил на это не осталось.

Пока он волок меня вперёд, я замечал, как воры поднимаются со своих мест. Кто-то делал шаг ближе, кто-то просто внимательно следил, не отводя глаз. В помещении стало теснее, повисло напряжение.

Меня подвели к одному из старших воров, в какую то отдельную комнату.

Это был старик. Его лицо было покрыто глубокими морщинами, кожа натянута, взгляд узкий и цепкий. Усы были аккуратно уложены, но это не смягчало его внешность. Он сидел на стуле, слегка откинувшись назад. Перед ним стоял старый письменный стол, заваленный бумагами, заметками и тёмными пятнами от чернил.

— Полюбуйся на него, — взволнованно сказал мужик, наконец отпуская моё плечо и толкая меня вперёд. — Даже представлять не хочу, что он мог сделать.

Я сделал шаг и остановился. Руки сами сжали сумку с трактатом. Пальцы дрожали, но я держал её крепко. Это было единственное, за что я мог уцепиться.

Старик медленно поднял взгляд. Его глаза остановились на мне, затем опустились ниже. Он заметил кровь. На одежде. На руках. На лице.

Он сузил глаза.

— Ты ведь тот мальчишка, — произнёс он ровным голосом. — Тот, кого отправили в дом Перри.

Он сделал паузу и начал подниматься со стула. Движения были медленными, но взволнованными.

— Неужели… — продолжил он, выпрямляясь. — Ты прирезал дворецкого?

В помещении стало совсем тихо. Я чувствовал, как на меня смотрят со всех сторон.

— Нет… — вырвалось у меня почти шёпотом.

Мысли мои были не о доме Перри. Не о заказе, с большой наградой. Даже не о больной маме.

Перед глазами снова и снова возникал один образ. Девочка. Маленькая. В чистой белой одежде. Она смотрела прямо на меня и протягивала ключ. В её движениях не было сомнений. Лишь наивное, детское доверие.

В этот момент я понял одну вещь.

Я отнял одну жизнь, ради спасения другой.