Глава 4 — Так кто же прав?

"Гора Ахудзи стояла на границе двух миров.

С одной стороны Лилия, с её зелёными холмами и медленными реками. С другой Хризантема, с её рисовыми полями и бамбуковыми рощами. Граница проходила прямо по подножию, и местные жители с обеих сторон давно перестали её замечать, они ходили друг к другу в гости, торговали на общих рынках, женились и рожали детей, не спрашивая разрешения у картографов.

На вершине горы, в тумане, который держался здесь даже в солнечные дни, стояла церковь.

Она была старой — настолько старой, что никто уже не помнил, кто и когда её построил. Каменные стены обросли мхом, деревянные двери рассохлись, но колокол на звоннице всё ещё звучал чисто и громко, разносился по обе стороны границы, напоминая людям, что есть вещи выше политики.

Здесь жил Хонсу.

Хонсу был священником, высоким, сутулым стариком с белой бородой и глазами, которые видели слишком много, чтобы удивляться. Он не принадлежал ни к Лилии, ни к Хризантеме. Он был андикором - человеком без национальности, без флага, без родины, кроме этой горы и этой церкви.

Андикоры не убивали на войне. Это был неписаный закон, который соблюдали обе стороны. "Священники - рабы Божьи" - говорили солдаты, и опускали оружие, когда видели на дороге чёрную рясу.

Хонсу не пользовался этой привилегией. Он просто жил, молился и учил тех, кто приходил к нему за мудростью.

Одним из них был Райан.

Райан родился в деревне у подножия Ахудзи, маленькой, в полтора десятка дворов, затерянной между лесом и полем.

Его родители были людьми простыми и практичными. Когда Райану исполнилось пять, они решили, что деревня не место для их будущего. Они собрали чемоданы, взяли билеты на поезд и уехали в большой город - туда, где улицы мощёные, а дома высокие.

Ребёнка они забыли на перроне.

Это звучит как жестокая шутка, как анекдот, который рассказывают в трактирах под рюмку горькой. Но Райан запомнил это на всю жизнь: перрон, вокзал, чемоданы, которые уезжают без него. И лица родителей в окне поезда, они смотрели вперёд, в лучшее будущее, и не оглядывались.

Он стоял на платформе, сжимая в кулаке край грязной, запятнанной рубашки, и смотрел, как поезд уходит за горизонт.

— Эй, мальчик, ты чей? — спросила его какая-то женщина.

Райан не ответил.

Он не знал, чей он.

В деревню он больше не вернулся, там его никто не ждал. Вместо этого он пошёл вверх, на гору, к церкви, которая виднелась из любой точки долины.

Хонсу открыл дверь до того, как Райан постучал.

— Заходи, — сказал священник, и голос его был таким же старым, как стены церкви. — Будешь жить здесь.

Райан не спросил, почему старик согласился взять его. Он просто вошёл.

Хонсу не брал денег за обучение.

Он говорил, что мудрость не продаётся и не покупается, она передаётся от сердца к сердцу, как огонь от свечи к свече. Райан учился читать и писать, учился латыни и греческому, учился толковать священные тексты и разбираться в людях.

Каждый день после занятий он спускался в деревню, туда, откуда его когда-то увезли родители. Там, на пыльной площади, мальчишки играли в войну.

Они делились на лилиевцев и хризантемовцев, бегали с деревянными мечами, кричали боевые кличи и падали, изображая смерть. Райан играл вместе с ними, но всегда выбирал роль командира, того, кто стоит за спинами и отдаёт приказы.

В сельской школе, куда Райан иногда заглядывал из любопытства, детей уже тогда учили любить свою нацию. Не ненавидеть чужую, нет, и нет, до ненависти было ещё далеко, но любить свою. Флаги, гимны, портреты королей и императоров.

Нацизма ещё не было. Но семена его уже лежали в земле.

Райан видел это и не понимал, хорошо это или плохо. Он просто впитывал воздух времени, воздух, который пах порохом задолго до первого выстрела.

Когда Райану исполнилось восемнадцать, он принял решение.

Он пойдёт в армию. Не потому, что хотел убивать. Не потому, что верил в войну. А потому, что армия платила, и платила хорошо. Деньги нужны были церкви, которая ветшала с каждым годом. Деньги нужны были Хонсу, который никогда ни о чём не просил.

Райан не рефлексировал о сущности жестокости. Он был практичным молодым человеком, который видел цель и не замечал препятствий.

Хонсу узнал о его планах случайно, прочитав дневник Райана.

— Ты не можешь, — сказал священник, и в его голосе впервые за много лет прозвучала тревога. — Война это не игра в деревне, Райан. Это смерть. Это грязь. Это то, что остаётся в душе навсегда.

— Я знаю, — ответил Райан.

— Ты ничего не знаешь. Ты мальчик. Тебе восемнадцать.

— Мне достаточно.

Хонсу запрел его в комнате.

Он запер дверь на ключ и сказал, что выпустит только тогда, когда Райан пообещает забыть об армии. Райан не обещал. Он сидел у окна, смотрел на туман, который полз по горе, и ждал.

Рано утром, пока Хонсу ещё спал, Райан собрал чемоданы. Он выбил оконную раму, старую, рассохшуюся, которая поддалась с первого удара, и спрыгнул вниз, в кусты, которые смягчили падение.

На вокзале он сел на первый попавшийся поезд.

За окном мелькали поля, леса, деревни, сёла. Райан смотрел на эту полосу и не видел ничего. В голове его была только цель.

Часть, куда прибыл Райан, находилась на восточной границе.

Здесь воздух пах порохом и потом. Солдаты ходили строем, сержанты орали так, что у новобранцев звенело в ушах, а на плацу днём и ночью гремели выстрелы.

Генерал Мэйдо был коренастым мужчиной лет пятидесяти, с лицом, которое будто пропустили через мясорубку. Шрам широкий, багровый перечеркивал его лицо от левой брови до правого подбородка. Нос с горбинкой, сломанный как минимум дважды. Глаза маленькие, глубоко посаженные, но живые, очень живые.

— Что вы здесь делаете, юноша? — спросил он, когда Райан предстал перед ним в казарме. — Кто вы вообще такой?

— Моё имя Райан, — ответил юноша, стараясь держать спину прямой. — Я ученик Хонсу Уэллса. Приехал сюда из дальней деревни, чтобы обучаться у вас и помогать своему учителю.

Он умолчал про церковь. Не потому, что боялся, просто не хотел лишних вопросов.

Мэйдо приподнял бровь. Шрам на его лице дёрнулся.

— Что за нахальство? — сказал он, и в голосе его прозвучало нечто среднее между удивлением и одобрением. — Явился без спроса, без направления, без рекомендаций. Просто так. — Он помолчал. — Хотя, в тебе есть потенциал. Чувствуется стержень. Я забираю тебя под своё крыло. Но сначала напишем твоему учителю. Пусть знает, что ты жив и где ты есть.

Через несколько дней пришёл ответ.

Райан разорвал конверт дрожащими руками и прочитал:

"Дорогой Райан. Прошу тебя, не занимайся глупостями. Я тебя отпускаю — как птицу, ты волен для полёта. Пиши мне часто. И живи в радость."

Райан сжал письмо в кулаке и улыбнулся.

Он писал Хонсу каждый день.

Война началась внезапно.

Она никогда не начинается внезапно, до неё идут годы, десятилетия, века, но для тех, кто на передовой, она всегда приходит как гром среди ясного неба. Утром ты пьёшь кофе и смеёшься с сослуживцами, а в обед уже ползёшь по грязи, вжимая голову в плечи, потому что свист пули - это самый страшный звук на земле.

Хризантемовцы атаковали восток.

Бой был невероятным, Райан никогда не видел такого. Пули летели как рой шмелей, люди падали, не успев вскрикнуть. Мечи скрещивались в воздухе, и звон клинков заглушал даже взрывы. Бомбы падали одна за другой, земля дрожала, воздух стал горячим и едким.

Генерал Мэйдо стоял в центре боя, как скала.

Он не прятался. Он не наклонялся. Он вёл солдат вперёд, размахивая мечом, и его голос перекрывал гул канонады.

А потом бомба упала слишком близко.

Взрывной волной генерала отбросило назад, и он рухнул на землю, как подкошенный. Райан бежал к нему, уворачиваясь от пуль, скользя по мокрой от крови траве.

— Слушай, солдат, — прохрипел Мэйдо, и кровь текла из его рта, смешиваясь с грязью. — Мои силы на исходе. Теперь я, генерал Мэйдо... — он судорожно вздохнул, — передаю звание генерала тебе.

Он протянул Райану меч - традиционный, с выгравированным на лезвии именем. Дрожащей рукой Райан взял оружие.

Мэйдо сделал последний всхлип и умер.

Райан поднялся.

Он не плакал. Он не кричал. Он поднял меч над головой и закричал:

— ЗА МНОЙ!

Армия пошла за ним.

И они победили.

Райан вернулся на базу героем.

Его встречали аплодисментами, жали руки, хлопали по плечам. Кто-то уже называл его генералом, неофициально, но всё равно приятно. Он принимал поздравления, улыбался, кивал.

А потом открыл письмо.

Оно лежало на его столе уже три дня, он не успел его прочитать, потому что сразу после боя был в лазарете, потом на совещании, потом на построении.

Письмо было от Хонсу.

Почерк был неровным, дрожащим, не таким, как всегда. Райан читал и чувствовал, как холод расползается по груди.

"Мой мальчик. Я заболел. Ничего страшного, просто возраст, просто простуда, не переживай. Я молюсь за тебя каждый день. Приезжай, когда сможешь. Я буду ждать. Твой Хонсу."

Райан не стал ждать разрешения. Он взял первый же товарняк, идущий на запад, и три дня трясся в вагоне, не смыкая глаз.

Церковь на горе Ахудзи встретила его тишиной.

Дверь была не заперта. Райан вошёл, и шаги его гулко разносились под каменными сводами. Он прошёл через неф, через алтарь, в маленькую комнатку, где Хонсу жил последние годы.

Старик сидел на лавочке у окна, опершись спиной о стену. Его глаза были закрыты, а на коленях лежала стопка писем, все те письма, которые Райан отправлял ему с фронта. Каждое было прочитано не раз, края конвертов истрепались, бумага пожелтела от частых прикосновений.

Хонсу умер.

Райан опустился на колени рядом с ним и положил голову на холодные руки учителя.

Он не плакал. Он разучился плакать много лет назад, на перроне, когда поезд с родителями ушёл без него.

— Прости, — сказал он шёпотом. — Я не успел.

Тишина была ему ответом."

Райан проснулся от того, что поезд перестал стучать колёсами.

Остановка. Полустанок где-то между Георгиной и фронтом. За окном было темно, так темно, что не видно ни звёзд, ни огней.

Он хотел было снова закрыть глаза, но что-то заставило его встать. Интуиция. Чутьё. Тот самый внутренний голос, который спас его не раз на войне.

Райан вышел в коридор.

В тусклом свете ночника он увидел пять теней. Пять фигур в тёмной форме, с оружием в руках, двигались бесшумно, как призраки. Они прокрались в поезд, когда состав стоял на полустанке, и теперь шли от вагона к вагону, заглядывая в купе, высматривая спящих.

Хризантемовцы.

Диверсанты.

Райан действовал быстро, быстрее, чем думал. Он развернулся и скользнул обратно в купе, бесшумно закрыл дверь.

— Просыпайтесь, — прошипел он, тряся за плечо Берга, который спал у окна. — Хризантемовцы.

Берг открыл глаза мгновенно, так просыпаются только те, кто привык, что смерть может прийти в любую секунду.

— Вот су... — начал он, но Райан зажал ему рот ладонью.

— Тихо.

Было поздно.

Хризантемовцы услышали голос.

Дверь купе распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Пять фигур ворвались внутрь, сжимая ножи и кастеты. Им не нужны были пистолеты, они пришли убивать тихо, чтобы не будить весь поезд.

Берг вскочил первым.

Он ударил ногой в грудь ближайшему врагу, и тот вылетел из купе, проломив спиной дверь соседнего отсека. Райан выхватил пистолет и выстрелил, один раз, в голову. Тело рухнуло на пол, забрызгав стену кровью.

Но второй хризантемовец оказался быстрее. Он выбил пистолет из руки Райана резким ударом, железо брякнуло об пол и укатилось под лавку.

Франц, проснувшийся от шума, схватил табуретку и замахнулся, но его ударили по руке, и табуретка отлетела в сторону. Леоне крушил всё на своём пути, он схватил одного из врагов за горло и принялся душить, но тот лягнул его в живот, и Леоне отпустил.

А потом один из хризантемовцев замахнулся на Тома.

Том не стоял в стороне, он пытался помогать остальным, но в него полетел кулак. Он не успел бы увернуться. Не успел бы даже закрыться.

Кулак не прилетел.

Хризантемовец, тот, который должен был ударить, вдруг развернулся и врезал своему же товарищу в челюсть.

— Что ты творишь, Роберт?! — заорал другой диверсант.

Роберт не ответил. Он дрался теперь за них, за тех, кого пришёл убивать. Он сбил с ног одного, толкнул второго, ударил третьего. Кровь лилась, костяшки трещали, и в тесном купе, где негде было развернуться, началась настоящая мясорубка.

Когда всё кончилось, на полу лежали четыре тела.

Четыре диверсанта. Четыре хризантемовца.

Пятый, Роберт, стоял, тяжело дыша, и вытирал разбитые костяшки о свою форму. Он был молод, лет двадцать пять, с простым, грубоватым лицом и глазами, в которых горела та же усталость, что Райан видел у тысячи солдат.

— Моё имя Роберт, — сказал он, и голос его был хриплым. — Я хризантемовец. Я слышал, что Общество чаек хочет остановить войну. Я хочу вам по...

Он не закончил.

Пуля вошла ему в висок, аккуратно, точно, с одного выстрела. Тело Роберта обмякло и рухнуло на пол, поверх тел тех, кого он только что убивал.

Райан опустил пистолет.

В его руке был тот самый пистолет, который выбили в начале схватки. Он нашёл его под лавкой, пока остальные дрались.

— Предателям нельзя верить, — сказал Райан холодно. — Предали их - предадут и нас.

В купе воцарилась тишина. Только стучали колёса, поезд снова набрал ход.

Том смотрел на тело Роберта. На его лице не было страха, только какая-то странная, пустая печаль.

Франц сидел на лавке, прижимая руку к ушибленному боку, и молчал.

Леоне тяжело дышал, упав к стене.

Берг смотрел на Райана, и в его глазах было что-то новое, что-то, похожее на уважение, какое он воимел при их первом знакомстве.

Дверь купе открылась.

На пороге стоял проводник, тот самый пожилой мужчина с седыми усами. Он посмотрел на пять тел, на кровь, залившую пол, на разбитые окна и сломанную дверь. Его лицо не изменилось. Только бровь чуть приподнялась.

— Уберите это, пожалуйста, — сказал он спокойно, как будто речь шла о забытых в купе вещах.

— Хорошо, — кивнул Райан.

Проводник вышел в коридор и повернулся к спящему поезду.

— Граждане пассажиры, — сказал он негромко, но отчётливо. — Поезд следует по расписанию. Просьба сохранять спокойствие и не покидать свои места.

Никто не проснулся. Никто не вышел. Поезд спал дальше.

Они закрыли дверь купе.

Это было нелегко, дверь покосилась и плохо закрывалась, но Берг подпёр её сломанной табуреткой.

Тела они убрали в тамбур. Проводник обещал, что на следующей станции их заберут. Райан хотел выбросить их прямо на ходу, но Леоне сказал, что это будет неуважением к мёртвым, и Райан, странное дело, согласился.

Франц сидел на лавке и смотрел в окно. В стекле отражалась ночь, и в этом отражении он видел своё лицо - бледное, уставшее, с тёмными кругами под глазами.

— Ну что, Франц? — сказал Райан, садясь напротив. В его голосе звучала издёвка, самая, тяжёлая, как груда камней на плечах. — Такие они добрые и достойные спасения? Такие же люди, как мы? Тоже хотят мира и добра?

Франц молчал.

Потому что сказать было нечего.

Роберт хотел помочь. Роберт убил своих, чтобы спасти чужих. Роберт протянул руку, и получил пулю в голову.

— Я не... — начал Франц.

— Ты не знаешь, что сказать? — перебил Райан. — Я знаю. Ты думаешь, что я злодей. Что я убил человека, который мог стать союзником. Но я видел предателей, Франц. Я видел, как они целуют тебя в щёку утром, а после указывают на твою спину. Я не хочу проверять, кем был этот Роберт. Может, он искренне хотел помочь. А может, он ждал момента, чтобы перерезать нам глотки, когда мы заснём.

Франц поднял глаза.

— Но ты не знаешь, какой вариант был правдой, — сказал он тихо.

— Именно, — кивнул Райан. — Не знаю. И не хочу узнавать. Потому что если ошибусь, то мы все будем мертвы.

Он встал, отряхнул форму и лёг на свою лавку, положив пистолет под голову.

— Спите, — сказал он. — Завтра будет трудный день.

В купе погас свет.

Леоне закрыл глаза, но не спал. Он слушал стук колёс и думал о жене, о дочери, о том, что мир, который они пытаются спасти, возможно, не заслуживает спасения.

Берг стоял у окна, глядя на луну, и улыбался своей полуулыбкой той, в которой невозможно было прочитать ни грусти, ни радости, ни надежды, ни отчаяния.

Франц лёг на спину, уставился в потолок и прошептал:

— Господи, что мы делаем?

Ответа не было.

Поезд шёл вперёд, в темноту.