Глава 2 — Жить вне вечности

"Леоне возвращался домой, и что-то было не так.

Он это почувствовал ещё на подходе к улице, та тишина, которая встречала его у порога, была не той мирной тишиной, к которой он привык. Это была тишина бездыханности. Тишина, которая затаила дыхание перед болью.

А потом он увидел окно.

Окно детской было выбито. Стёкла лежали на подоконнике и на земле под ним, осколки поблёскивали в свете угасающего дня, как чьи-то холодные слёзы. Шторы, те самые, с вышитыми цветами, которые его жена так любила, вырваны с корнем и свисали наружу, трепыхаясь на ветру, будто пытались позвать на помощь.

Леоне замер.

Сердце разбилось, упало куда-то вниз, в пустоту.

А потом из дома донёсся стон.

Он был слабым, прерывистым, похожим на вой раненого зверя. И Леоне больше не думал, он побежал.

Дверь поддалась с первого удара плечом, она даже не была заперта, и это обстоятельство потом ещё долго будет мучить его: почему они не заперли дверь? Может быть, тогда всё сложилось бы иначе? Может быть, если бы он настоял на том замке, который предлагал поставить ещё месяц назад...

Но сейчас эти мысли были далеко.

Он влетел в дом, перескочил через тамбур, маленькую комнатку, где всегда пахло кожей и старыми пальто, и рванул к лестнице. Ноги скользили по ступеням, он хватался за перила, сбивая костяшки пальцев, но не чувствовал боли.

Гардеробная. Здесь вещи его жены, её платья, которые она так любила. Здесь пахнет лавандой, которую она клала между тканей. Леоне пробегает мимо, даже не взглянув.

Детская.

Дверь в детскую приоткрыта. Из щели льётся свет, тусклый, масляный, тот самый, от ночника с бабочками, который они купили, когда узнали, что будет девочка.

Леоне толкает дверь, и время останавливается.

Она лежит на полу.

Его жена.

Она в том самом платье, которое надевала по воскресеньям - синее, в мелкий цветочек. Сейчас оно пропиталось кровью и потемнело, став почти чёрным. В её груди торчит осколок стекла, большой, рваный, страшный. Он вошёл под рёбрами слева, и вокруг него уже расплылась тёмная лужа, которая всё ещё растёт, медленно, неумолимо.

Она дышит. Тяжело. Каждый вздох даётся ей с хрипом, и изо рта идёт кровавая пена, но это не жизнь, она лишь мучается.

Рядом с ней дочь.

Полугодовалая девочка в кружевном чепчике, который связала бабушка. Её губки те самые, которыми она так смешно чмокала, когда просила есть сейчас приоткрыты, и из уголка рта стекает тонкая струйка крови. Она не плачет. Она не двигается. Её глаза закрыты, и длинные ресницы кажутся чёрными прядями на бледном, слишком бледном лице.

Кровь матери и кровь дочери встречаются на полу, смешиваются в одной луже, и это зрелище страшнее всего, что Леоне видел на войне.

А в углу комнаты убийца.

Леоне только сейчас замечает его.

Мужчина в чужой форме. На плечах, зелёные погоны с красными вставками. На груди круг, который Леоне ненавидит больше всего на свете. Хризантемовский.

Он лежит на боку, сжимая руками ногу. Из бедра торчит осколок, видимо, тот же взрыв, что выбил окно, зацепил и его, хотя на деле, жена Леоне перед смертью втыркнула осколок убийце в бедро. Рана уже начала гнить: края почернели, вокруг неё расползается багровое пятно, и запах в комнате стоит тяжёлый, сладковато-гнильный.

Убийца смотрит на Леоне. В его глазах нет страха. Нет раскаяния. Там только безумие.

— Поганая крыса! — кричит он, и голос его срывается на хрюк. — Хризантема победит в войне! Наш император жив! Наши воины идут! Вы все сдохнете, фашистские выродки!

Он пытается встать. Нога подворачивается, и он падает обратно, но продолжает кричать, захлёбываясь собственной безысходностью, но гордостью, которую ему вселил его же народ.

— Хризантема цветёт вечно! Наши дети будут танцевать на ваших могилах!

Леоне смотрит на него.

Потом переводит взгляд на жену. Она уже не дышит.

На дочь. Она тоже.

Леоне достаёт табельный пистолет.

В его руке оружие не дрожит. Руки у него вообще никогда не дрожат, за три года войны он научился этому: не дрожать, не думать, не чувствовать. Только сейчас всё иначе. Сейчас он чувствует всё. Слишком много. Слишком больно.

Он нажимает на спусковой крючок.

Один раз.

Пуля входит врагу в висок, аккуратно, точно, как учили на стрельбищах. Голова дёргается в сторону, крик обрывается на полуслове, и тело затихает, распластавшись на полу рядом с теми, кого он убил, а кровь собирается в лужу.

Леоне опускает пистолет. Потом присаживается на край кровати.

Кровать под ним скрипит, это был знакомый скрип, на который они с женой жаловались, когда только въехали, но так и не починили. Потому что времени не было. Им казалось что оно есть, что они будут жить вечно.

А теперь его нет, ни времени, ни жены, ни надежды на жизнь в вечности.

Слёзы приходят не сразу. Сначала сухие, рваные всхлипы, которые раздирают горло изнутри. Потом слёзы. Они текут по лицу, капают на пистолет, на форму, на колени. Леоне не вытирает их. Он сидит на кровати, где они с женой планировали будущее, и плачет, сжимая в руке оружие, которое только что отняло жизнь.

Его семью убила страна с красно-зелёным флагом. Хризантема.

Убила не потому, что они были военными. Не потому, что они представляли угрозу. А просто потому, что они были с другой стороны. Потому что ненависть между народами, въевшаяся в кровь, въевшаяся в историю, въевшаяся в каждый урок, каждую газету, эта ненависть нашла свой дом в их детской.

И теперь у Леоне нет ничего, кроме желания остановить бойню, если он страдал, то другие не должны."

— Все бежим через чёрный ход! — крикнул Райан.

Его голос прозвучал резко, командирски, видимо, военная закалка взяла своё, перекрыв панику. Он уже бежал, перепрыгивая через кресла, сметая со столов какие-то бумаги. Ториззи стоял в дверях, как вкопанный, его лицо было белым, как мел, и глаза блуждали, не в силах сфокусироваться на чём-то одном.

— Том! — рявкнул Райан, проносясь мимо. — За мной!

Ториззи дёрнулся, будто его ударили током, и рванул следом, на ходу цепляясь за косяки и роняя какие-то безделушки с полок. Франц и Леоне уже были на лестнице, ведущей в подвал.

Подвал встретил их запахом сырости и старого дерева. Здесь, внизу, было темно, и только узкая полоска света из приоткрытой двери падала на каменный пол. Райан первым достиг стены, где за старым шкафом скрывался тоннель, и он принялся отодвигать тяжёлую мебель.

— Помогайте, чёрт вас дери! — прошипел он, упираясь ногами в пол.

Леоне и Франц навалились плечами. Шкаф заскрипел, сдвинулся на дюйм, потом ещё на один, открывая тёмный проём в стене.

Сверху, из кабинета, донёсся грохот.

Дверь выбивали. Тяжёлые удары сотрясали дерево, щепки летели в стороны, и чьи-то голоса кричали на незнакомом языке, изворотливом, резком, полном ярости, сравнить его можно было с немецким, ну или японским, если бы в этом мире были бы они.

— Быстрее! — выдохнул Леоне, проскальзывая в лаз первым.

Туннель был узким, плечи задевали стены, голова почти упиралась в потолок. Стены были вырыты наспех, земля осыпалась под ногами, корни деревьев свисали сверху, цепляясь за волосы. Но идти можно было достаточно быстро, если не бояться темноты, тому это было идеально.

Франц пролез следом, потом Ториззи, последним, Райан, который на секунду задержался, чтобы подхватить с пола что-то тяжёлое.

— Держи, — бросил он Леоне. — Пригодится.

Леоне поймал гранату, старую, с облупившейся краской, но явно боевую. Он разглядел маркировку в скудном свете, идущем из туннеля, и кивнул.

— Идите, — сказал он. — Я их задержу.

Когда дверь в кабинет рухнула, и первые фигуры в зелёной форме хлынули внутрь, Леоне рванул чеку.

Граната взмыгла вперёд и упала прямо к ногам нападавших. Те заорали, шарахнулись назад, но было поздно взрыв вырвал кусок стены, смешал всё в клубах пыли и дыма.

Леоне уже бежал по туннелю, нагоняя остальных.

Туннель вывел их на задворках старой улицы, там, где дома стояли реже, а улицы были пусты. Но они успели пройти лишь половину пути, когда из-за угла показалась фигура.

Солдат в форме Хризантемы.

Он был молод, лет восемнадцати, не больше. В его глазах, широко распахнутых, горела ненависть. Та самая ненависть, которую в этой стране впитывают с молоком матери, которой учат в школах, которую воспевают в гимнах, это ненависть близкая к фашизму. Он сжимал в руке нож длинный, изогнутый, с рукоятью, обмотанной верёвкой.

— Не нужно кровопролития, — сказал Франц, делая шаг вперёд с поднятыми руками. — Просто опусти нож.

Солдат не опустил.

Он рванулся вперёд с такой скоростью, что Франц не успел даже вдохнуть. Нож вошёл в живот, глубоко, по самую рукоять. Франц охнул и начал оседать, хватаясь за лезвие окровавленными пальцами.

— Хрен вам! — закричал солдат, и в его голосе было столько ярости, сколько может быть только у того, кто потерял всё. — Фашистские сучары!

Леоне выстрелил прежде, чем солдат успел выдернуть нож.

Одна пуля в лоб. Тело рухнуло на землю, не издав ни звука. Нож остался в животе Франца.

— Нужно уходить, — сказал Леоне, подхватывая друга под руку. Голос его был ледяным, таким холодным, что Райан на секунду отступил на шаг. — Сейчас.

Франц стиснул зубы. Боль была адской, но он не закричал только задышал чаще, тяжелее, и кровь потекла по пальцам, зажимающим рану.

— Действительно, — кивнул Райан, оглядываясь на туннель, из которого уже доносились крики. — Они скоро будут здесь. Нужно уходить. Есть поезд, с товаром, он обычно каждый день приезжает, иначе бы откуда у нас провизия, идёт на восток через двадцать минут. Если успеем.

— Успеем, — отрезал Леоне.

Они двинулись через окраины там, где хризантемовцы ещё не успела установить полный контроль. Это был лабиринт узких улочек, пустых дворов, брошенных сараев.

Город пылал.

Это не было похоже на обычный пожар, несколько домов, охваченных пламенем. Это был пожар вселенского масштаба, римский пожар, который пожирает всё на своём пути и не спрашивает разрешения. Дома, которые ещё утром стояли гордыми и неприступными, хоть и нищими, сейчас превратились в чёрные скелеты, из пустых окон вырывалось пламя. Улицы стали реками огня, идти по ним было невозможно, воздух дрожал от жара, и даже дышать становилось больно.

Нищета, в которой жил этот город, обгорела вместе с ним. Лачуги, в которых ютились семьи, сгорели быстрее всего они были сложены из того, что попалось под руку: досок, картона, листов жести. Сейчас от них остались только груды пепла и обгоревшие основы кроватей.

На улицах валялись вещи, те, что люди пытались спасти, но бросили, когда пламя стало невыносимым. Детская коляска, перевёрнутая на бок. Разбитая фотография в рамке. Чей-то ботинок. Всё это дымилось, тлело, исчезало, на фоне были слышны гимны хризантемовцев, а это означало что город пал.

Франц, зажимая рукой рану, шёл, шатаясь, и Леоне поддерживал его, не давая упасть. Каждый шаг давался с трудом, но останавливаться было нельзя.

— Аптека, — выдохнул Райан, показывая на вывеску, которая чудом уцелела на обгоревшем фасаде. — Зайдём. Нужно перевязать твоего друга, иначе он истечёт кровью.

Они ввалились внутрь.

В аптеке было темно, но воздух здесь был другим, не мерзким и горячим, а холодным, резким, пропитанным хлоркой и йодом. Пахло здесь так, как пахнет в больницах и лазаретах: стерильно, чисто, почти мёртво. Стеклянные витрины, в которых когда-то стояли лекарства, были разбиты, но несколько пузырьков и коробок уцелели, возможно никому не надо были они.

Леоне усадил Франца на стул, стоявший у стены, и принялся осматривать рану. Нож всё ещё торчал из живота, вытаскивать его было нельзя, только хуже сделаешь. Он нашёл бинты, марлю, какую-то мазь, наложил повязку, как мог, стараясь не смотреть в лицо Францу, который сильно стискивал зубы.

Райан ходил по аптеке, заглядывая в углы, проверяя окна. Ториззи сидел на полу у двери, обхватив колени руками, и раскачивался вперёд-назад, как больной.

— Том, — сказал Райан, и в голосе его прозвучала насмешка. — Ты какой-то молчаливый сегодня. Боишься?

Том не ответил. Он продолжал раскачиваться, и губы его были ещё больше надкусанны, беззвучно произнося что-то.

— Раз... два... три... — услышал Леоне, когда подошёл ближе. — Раз... два... три...

— Чего считаешь? — спросил Леоне, наклоняясь к нему.

Том поднял глаза. В них было что-то детское, испуганное, механическое.

— Раз... два... три... — повторил он, и в голосе его не было ничего, кроме механического повторения.

Райан усмехнулся, но в усмешке этой не было веселья, лишь кислотно-желчная токсичность.

— Его мамашу убили хризантемовцы, — сказал он, будто речь шла о простых вещах, и будто это не было дело о войне. — Вот он и ссыкует. С тех пор и считает. Говорят, когда человек в шоке, он начинает считать. Чтобы время не уходило слишком быстро. Или слишком медленно. Я хрен знает.

— Как ты можешь так говорить о своём друге? — спросил Франц, и голос его был слабым, но серьёзным.

Райан повернулся к нему. В его глазах, холодных и бессердечных, не было ничего, кроме правды.

— Не друг он мне, — сказал Райан. — Иуда.

Том дёрнулся, будто его ударили током, но ничего не сказал. Только сжался ещё сильнее, обхватив колени побледневшими пальцами.

— Ладно, — сказал Леоне, выглядывая в проём разбитой двери. — Там никого нет. Идёмте.

Они вышли на улицу.

Город дышал огнём. Небо над ними было малиново-багровым, не от заката, а от тысяч пожаров, которые пожирали улицу за улицей. В воздухе стоял дым, густой, едкий, он выедал глаза, и дышать становилось всё труднее.

В небе шли бои.

Самолёты - свои и чужие, кружились в смертельном танце, оставляя за собой чёрные хвосты дыма. Бомбы падали на город с низкой высоты Франц видел, как они отрываются из отсеков, летя вниз, медленно вращаясь. Каждый раз, когда это происходило, его дыхание перехватывало, и перед глазами вставало то утро у мельницы, чёрный самолёт, зелёный круг, бомба, которая перевернула его жизнь.

Но он не падал духом.

Он понимал, что падать духом сейчас это удел слабых. А он не хотел быть слабым. Не тогда, когда Леоне нёс его на себе, не тогда, когда вокруг умирали люди, не тогда, когда впереди была цель.

— Переночуем где-нибудь, — сказал Райан, оглядывая руины. — Бомбёжки вроде прекратились. Времени до поезда всё равно нет, следующий только утром.

— Хорошо, — кивнул Леоне.

Они нашли уцелевший продуктовый магазин, вернее, то, что от него осталось. Витрины были выбиты, товары разграблены, но крыша ещё держалась, и в задней комнате даже уцелела железная кровать, кажись раней она была большим чем просто магазин.

Там они и разместились.

Франца уложили на кровать. Леоне сел у стены, положив пистолет на колени. Райан устроился у окна, сев на пол, перед подоконником, всматриваясь в темноту. Том забился в угол и снова начал считать.

Стемнело окончательно.

Луна, пробиваясь сквозь дым, освещала город. Теперь он был похож на усыпальню тихую, пустую, наполненное мёртвыми. Франц лежал с закрытыми глазами и слушал, как бьётся его сердце. Рядом с ним тихо посапывал Леоне, он не спал, просто лежал с закрытыми глазами, но Франц знал, что друг не спит. Слишком напряжены его плечи. Слишком крепко сжат пистолет, а палец то и дело был на предохранителе.

Луна плыла по небу, и тени от пожаров плясали на стенах. Где-то далеко стреляли короткими очередями, одиночными, поочередными выстрелами. Город погиб, а это последний хрип.

Неожиданно тишину разорвал скрип.

Дверь в магазин открылась, и на пороге возникла фигура.

Мужчина в форме Хризантемы молодой, лет двадцати, с перекошенным от ненависти лицом. В его руке был револьвер, старый, но явно заряженный. Он направил пистолет на людей и улыбнулся той улыбкой, которая бывает только у самых настоящих блядей.

— Ну всё, проща... — начал он.

Пуля вошла ему в висок раньше, чем он закончил слово.

Тело рухнуло на пол, и за ним, из темноты, появился человек.

Он был красив, той самой классической красотой, которая не зависит от моды или времени. Блондинистые волосы, светлые, почти белые, аккуратно зачёсаны назад. Лицо смазливое, но не женственное, с чёткими чертами и высокими скулами. Глаза яркие, живые, с искоркой, которую невозможно подделать, но в то же верно с частичкой коварности и змеиного обояния. И улыбка широкая, открытая, словно он узнал наилучшую новость в своей жизни.

Он держал в руке пистолет, ещё дымящийся после выстрела, и смотрел на них с таким видом, будто встречал старых друзей.

— Рад вас видеть, генерал Райан, — сказал он, и улыбка его стала ещё шире.

Снаружи, за разбитыми окнами, гремел парад. Шла армия — своя армия, с правильными флагами, с победными криками. Солдаты шли по улицам, сжимая оружие, и их лица были уставшими, но счастливыми.

Звуки победы разносились по городу, заглушая стоны раненых и треск догорающих домов.

Незнакомец шагнул вперёд, протягивая руку Райану.

— Как поживаете? — спросил он, и в голосе его слышалась такая искренность, что Франц невольно расслабился.

Райан пожал протянутую руку, и на его лице впервые за весь день появилось что-то похожее на облегчение.

— Капитан Берг, — сказал Райан. — Чёрт возьми. А мы уж думали, что всё!

— Всё только начинается, генерал, — ответил блондин, и в его глазах мелькнуло что-то пламенное, такое пекучее и озорное. — Всё только начинается.