Глава 1 — Протоптанная земля

"Франц лежал на траве и слушал, как идёт время своим медленным чередом.

Оно текло ровно, как вода в реке у мельничного колеса, не быстро и не медленно, а ровно настолько, сколько надо было, сколько было завещено самой вселенной. Поле за его домом простиралось до самого леса, мягкое, как оперение, и сейчас, в полуденном расцвете, оно казалось Францу самым лучшим местом на земле.

Его дом стоял в двадцати шагах - небольшой, уютный, с черепичной крышей и белыми стенами, которые он сам красил каждую весну. Мельница тихо поскрипывала у реки, её колесо мерно вращалось, разбрызгивая воду, и этот звук был для Франца музыкой всей его двадцатипятилетней жизни.

Чёрные волосы разметались по траве, щекотали шею, лезли в к ушам, щекоча их. Франц приподнял голову, собрал их в пучок и закинул руки за голову, устроившись поудобнее. Сквозь прищуренные веки солнце казалось золотым пятном, расплывчатым и тёплым.

— Жизнь прекрасна, — сказал он вслух, просто чтобы услышать свой голос в этой тишине. — Птицы поют. Солнце светит. Я счастлив. И оттого всё вокруг прекрасно.

Где-то вдалеке пел жаворонок. Второй ему отвечал. Франц улыбнулся и закрыл глаза.

Ветер начал крепчать.

Сначала Франц подумал, что это просто смена погоды - бывает же, с утра тихо, к обеду ветер поднимается. Трава зашелестела громче, по воде пошли мелкие волны, и мельница заскрипела чуть тревожнее, будто предупреждая о чём-то.

А потом звук изменился.

Это был не ветер. Это был гул. Низкий, вибрирующий, он шёл откуда-то сверху, с каждой секундой становясь всё громче, всё тяжелее, будто само небо решило упасть на землю.

Франц открыл глаза и перевернулся на спину.

Самолёт висел прямо над ним.

Чёрный, огромный, он закрывал полнеба. Его корпус был покрыт листами металла - они накладывались друг на друга как черепица на крыше старого собора, и в стыках этих листов угадывалась чудовищная мощь. Самолёт шёл низко, очень низко - Франц мог разглядеть даже Гайки на крыльях, даже пилота, что смотрел лишь вдаль, не замечая ничего что было снизу.

Но главное - на фюзеляже, ярко выделяясь на чёрном металле, красовался круг.

Зелёный круг. А в центре - красная точка.

Франц смотрел на этот символ и не понимал. Мозг отказывался складывать увиденное в правильную картину.

— Что они тут делают? — прошептал он, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна. — Наши же на юге... Там же фронт... Они не должны лететь на север...

И тут Франца пробило.

— Погодите-ка, — Его голос стал тише, сам Франц побледнел, став похожим на хладный труп, умерший от голода. — Это же... это не наш флаг.

Он вскочил так резко, что в глазах потемнело. Ноги сами понесли его к лесу — туда, где начиналась спасительная чаща, где можно спрятаться, зарыться в листву, стать невидимым.

Он бежал и на бегу оглянулся.

Самолёт уже не просто висел в небе - он открывал бомболюки. Франц видел это совершенно ясно: чёрное чрево раскрывалось, и оттуда, отделилась точка, даже больше окружность, невероятной жестокости. Одна. Всего одна.

Но этого было достаточно.

Бомба падала медленно. Францу казалось, что он видит каждый её оборот, каждую деталь корпуса. Потом она исчезла из виду, уйдя за линию горизонта, и наступила тишина.

Одна секунда.

Две секунды.

Земля вздрогнула.

Гул, который издала бомба при ударе, не был похож ни на что из того, что Франц слышал раньше. Это был не просто звук - это был разрывной вакуум, сотканый из противоречий и пародоксов, который ударил по ушам, по груди, по каждой клетке тела, по каждой частичке души. Воздух стал твёрдым. Он толкнул Франца в спину огромным ударом, подбросив вверх, перевернув и неся, как щепку в водовороте.

Франц ударился спиной о ствол сосны. Хрустнуло внутри. Потом ещё удар - головой о корень. Свет погас.

Самое страшное в этой истории то, что дом Франца не был целью.

Никто не охотился за мельником с северной окраины. Самолёт просто возвращался после битвы на юге, и у него оставался балласт - одна бомба, которую нужно было сбросить перед посадкой. Сбрасывать над морем было далеко.

Сбрасывать над своими позициями глупо.

И пилот выбрал наиболее оптимальный вариант - север.

Тихий, мирный север, где мало кто живёт.

Кому какое дело, одним северянином больше, другим меньше."

— Франц!

Голос пробивался сквозь плотный сон, сквозь кошмары, которыми было забито всё вокруг.

— Франц, чёрт бы тебя подрал, открывай глаза!

Франц открыл.

Над ним склонился Леоне. Его жёлтые, как дешёвые папиросы, волосы свисали вниз, касаясь лба Франца. Коричневые бакенбарды топорщились, делая и без того худое лицо ещё более вытянутым. Леоне был тощим до прозрачности — любая одежда висела на нём мешком, и даже сейчас, в дорожном костюме, он казался мальчишкой, надевшим отцовский пиджак.

— Ты где витаешь? — Леоне потряс его за плечо. — Приехали уже.

Франц сел и огляделся.

Они были в повозке. Внутри оказалось просторнее, чем можно было подумать снаружи: стены затянуты марлей, чтобы пыль не летела, на полу привязана бочка с водой, на бочке лежит фонарь, масляный, старый, с облупившейся краской. У стен - лавочки, оббитые чем-то мягким. На одной из них сидел Леоне, на другой только что лежал сам Франц.

— Извини, — сказал Франц, проводя рукой по лицу. — Мы так долго ехали, что я задремал. Мне приснился ужасный сон.

Леоне посмотрел на него внимательно, чуть склонив голову. Так смотрят на больных или на тех, кому хотят сказать что-то важное.

— Вспомнил прошлое? — спросил он негромко.

— Да.

Леоне вздохнул. Его тонкие пальцы забарабанили по колену.

— Прошлое, — сказал он задумчиво, будто пробуя слово на вкус. — Прошлое — она такая штука. Подобно памяти. В нужный момент согреет тебя воспоминаниями о лучшем. А потом — убивает. Твоими же ошибками, которые ты ненавидишь. Которых боишься.

Франц молчал, глядя в стенку. Марля колыхалась от ветра, и в этом колыхании ему чудились очертания того самолёта.

— Понимаю, — наконец сказал он. — Но как мне это отпустить?

Леоне усмехнулся.

— Никак. Только победить. Вот добьёмся нашей цели — и примешь себя. Отпустишь всё плохое. Всё ненавистное.

Повозка дёрнулась и остановилась.

Снаружи донёсся голос возничего - хриплый, прокуренный, с грубой насмешкой:

— Приехали, чайки.

Они вышли.

Город встретил их тишиной и теснотой.

Улицы здесь были такими узкими, что двум человекам разойтись - уже проблема. Дома же, наоборот, лезли в ширину: толстые, приземистые, они жались друг к другу, и казалось, ещё немного и стены соприкоснутся, пожав друг другу руки, словно старые знакомые после долгой разлуки. Стены были тусклыми, облупившимися, окна маленькими, подслеповатыми. Город смотрел на пришедцев настороженно, без любопытства.

— Вот она, — сказал Леоне, вдохнув воздуха, наполнив грудь. — Моя родина.

Они прошли вперёд, туда, где улица расширялась, образуя подобие площади. И здесь наткнулись на процессию.

С фронта возвращались военные.

Они шли толпой, но это не был победный марш. Они шли устало, тяжело переставляя ноги. На носилках несли раненых - тех, кто уже не мог идти сам. Раненые молчали: одни - потому что были без сознания, другие - потому что сил на стоны уже не осталось.

Бывалые солдаты, покрытые шрамами, словно кора деревьев, шли с опущенными глазами. Взгляды их были потушены, погашены, убраны внутрь, чтобы не видеть ничего вокруг. Они не смотрели на город, в который вернулись. Они думали лишь о том, откуда они пришли, не желая принимать насущее.

Процессия прошла, и за ней появился человек.

Он стоял один, и весь его вид кричал о том, что он здесь главный. Прямая спина, гордая осанка, голова чуть запрокинута. Губы плотно сжаты, даже закушены. Руки за спиной. Стоял он на носочках, будто пытался стать выше ростом. И взгляд завидно-высокомерный, оценивающий, раздевающий.

Увидев Леоне и Франца, он пошатнулся, но тут же взял себя в руки и зашагал к ним.

— Я так полагаю, — начал он, стараясь говорить весомо, — вы мисье Леоне и Фра... Фра...

Он запнулся, покраснел.

— Нц, — подсказал Франц. — Франц.

— Да-да! Мисье Франц. — Человек явно обрадовался, что выкрутился. — Вас обоих ожидают. Я смею сопроводить. Меня зовут если что... То... риззи.

Он махнул рукой и зашагал вперёд, не проверяя, идут ли за ним.

Они пошли. Уходили вглубь по перекрёсткам, пересекали такие же узкие улочки, и вдруг вышли на площадь, которая заставила их замереть.

Здесь было по-другому.

Здание администрации возвышалось над городом, как иностранец на деревенской ярмарке. Чистота вокруг него была стерильной, ни соринки, ни пылинки. Архитектура чудесная, с колоннами, лепниной, высокими окнами. Улица, ведущая к зданию, была облагорожена, вымощена гладким камнём, и Франц поймал себя на мысли, что его сапоги, привыкшие к полевым тропинкам, чувствуют этот камень почти как предательство.

Они вошли внутрь.

Внутри оказалось ещё роскошнее. Стены обиты мехом - настоящим, мягким, дорогим. Камин, в котором весело потрескивали дрова, хотя на улице было тепло. Драгоценные безделушки на полках, картины в тяжёлых рамах, ковры, в которых нога утопала по щиколотку.

Ториззи подошёл к двери и постучался, робко, три раза.

— Можно войти? — спросил он в дверь голосом, который сразу потерял всю свою напыщенность. — Тут эти... двое. Как их там. Точно! Франц и Леоне.

Из-за двери донеслось:

— Впускай их, Том.

Дверь распахнулась.

Кабинет мэра оказался меньше приёмной, но не менее богатым. За столом сидел человек маленького роста, совершенно лысый, с лицом, которое могло принадлежать только старому вояке - грубые черты, тяжёлая челюсть, глубокие морщины у губ. Он смотрел на вошедших без улыбки.

— Тебя разве не Ториззи зовут? — спросил Франц, обернувшись к провожатому.

Том-Ториззи залился краской и уставился в пол.

Мэр усмехнулся невесело, но понимающе.

— Его зовут Том, — сказал он. — Но он стесняется своего имени. Поэтому просит всех называть его Ториззи. Солиднее звучит, видите ли. — Он встал из-за стола, оказавшись ещё ниже, чем сидя. — Меня зовут Райан. Добро пожаловать. Мы приветствуем «Общество чаек» в нашем городе. С чем можем помочь?

Леоне шагнул вперёд.

— Нам нужно разрешение. На посещение полей боя.

Райан поднял бровь. На лысом черепе это движение выглядело ещё более выразительно.

— Вы же против войны, разве нет? — спросил он с лёгкой насмешкой. — Ваше общество, если я правильно помню, за мир. За прекращение огня. За братание народов. Так зачем же вам на поля боя? Трупы считать?

— У нас есть план, — твёрдо сказал Леоне.

И в этот момент стекло разлетелось вдребезги.

Камень влетел в окно, просвистел в миллиметре от головы мэра и врезался в стену, оставив на обоях тёмный след.

— Что за чёрт?! — рявкнул Райан, мгновенно теряя всю свою надменность и становясь похожим на того солдата, которым когда-то был.

Он подскочил к окну, распахнул раму и высунулся наружу.

Франц и Леоне подошли следом.

На площади перед администрацией собиралась толпа. Военные. Много военных. Они были в форме, при оружии, и на их мундирах - на груди, на рукавах, на фуражках - везде горел знакомый символ.

Зелёный круг. Красная точка в центре.

Франц похолодел.

— Они прорвались, — выдохнул Райан, и голос его дрогнул.

Франц смотрел на круг и видел над собой чёрное небо, чёрный самолёт и падающую бомбу.

— Они здесь, — сказал он тихо.

И толпа внизу зашевелилась.