Глава 5 — "Наконец-то ты это сделал"

Он рухнул на колени, его руки дрожали, нож выпал из пальцев, звякнув о пол. Кровь текла, тёмная, густая, пропитывая его одежду, но он не чувствовал боли — только пустоту, которая была глубже, чем всё, что он знал. Он смотрел на то, что осталось от него, и мысли его были как шёпот: Я избавился от этого. Но отвращение не ушло — оно стало ещё сильнее, как будто он вырезал не только часть тела, но и часть своей души. Он поднял голову, его взгляд был пустым, как у человека, который потерял всё, что у него было. Свет из окна падал на него, отбрасывая длинную тень на стену, и в этой тени он казался меньше, чем был.

Кровь продолжала течь, тёплая, липкая, собираясь в лужу под ним. Но вскоре пустота сменилась болью — острой, жгучей, как будто кто-то вонзил раскалённый прут в его промежность. Он сжал зубы, его дыхание стало прерывистым, как у животного, которое попало в капкан и не может выбраться. Боль пульсировала, с каждым ударом сердца становясь всё сильнее, и он почувствовал, как его тело начало дрожать, не в силах справиться с этой агонией. Он попытался встать, но его ноги подкосились, и он упал на бок, его руки инстинктивно потянулись к промежности, но прикосновение только усилило боль, как будто он ткнул в открытую рану.

Он почувствовал, как тёплая влага потекла по его бёдрам, но это была не кровь — это была моча, которую он не мог удержать. Его мочевой пузырь опорожнился сам собой, и он не мог это контролировать. Жидкость смешалась с кровью, создавая липкую, отвратительную лужу, которая пропитывала его одежду и пол. Он сжал кулаки, его ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы, но это не помогло. Боль в промежности была невыносимой, как будто кто-то продолжал резать его, даже после того, как он закончил. Он попытался вдохнуть, но каждый вдох отдавался новой волной агонии, которая разрывала его тело на части.

Он лежал на полу, его тело дрожало, пот стекал по вискам, смешиваясь с кровью и мочой. Мысли его были хаотичными, как осколки стекла, которые невозможно собрать. Я сделал это, — думал он, но мысль эта была пустой, как эхо в заброшенном доме. Я избавился от этого, но зачем? Боль не ушла, отвращение не ушло, и теперь он был ещё более сломан, чем раньше. Он не знал, сколько времени прошло — минуты, часы, вечность, — но боль не отпускала, и он чувствовал, как его разум начинает ускользать, как песок сквозь пальцы. Он не знал, жив ли он ещё, или это просто ещё один круг его ада, который никогда не закончится.

---

Он проснулся. Свет пробивался сквозь щели в досках, серый и холодный, как всегда, подсвечивая пылинки, что кружились в воздухе. Он лежал на матрасе, продавленном, брошенном прямо на деревянный пол. Его тело было тяжёлым, но боль, которая разрывала его промежность, исчезла, как будто её никогда и не было. Он медленно сел, его руки всё ещё дрожали, но теперь это была не боль, а отголоски того, что он сделал. Он посмотрел вниз — его штаны высохли, кровь и моча, которые пропитывали их, исчезли, как будто кто-то стёр их, пока он спал. Но память осталась, липкая, как паутина, которую нельзя смахнуть. Зачем? — спросил он себя снова, его голос был шёпотом, едва слышным в тишине чердака. Чтобы убрать помеху, — ответил он сам себе, и в этом ответе была холодная решимость, как у человека, который отрезал себе руку, чтобы выбраться из капкана.

Прошло некоторое время. Он не знал, сколько — время в этом доме было как туман, в котором нельзя ничего измерить. Его живот заурчал, голод сжал его внутренности, как железная рука. Он встал, его движения были медленными, неуверенными, как у человека, который не знает, куда идёт, но не может остаться на месте. Он подошёл к люку, открыл его и спустился по шаткой лестнице. Ступеньки скрипели под его весом, но он едва замечал это. Запах еды — жареные яйца, тосты — поднимался снизу, смешиваясь с гудением холодильника. Он остановился у приоткрытой двери в кухню. Голос, мягкий и тёплый, но с той же дрожью, донёсся изнутри:

— Сын, ты голоден?

Он замер, его тело напряглось, как будто его ударили. Эти слова… они были такими же, как вчера, как позавчера, как всегда. Но теперь они звучали иначе — после того, что он сделал с ней, после того, как он изнасиловал её, после того, как отрезал себе член, чтобы избавиться от этого порыва. Как она может спрашивать это так, как в нечём не бывало? Его разум закружился, как сломанная карусель, и он почувствовал, как его ноги подкашиваются. Но голод был сильнее, чем его замешательство, сильнее, чем его отвращение к себе.

— Да, сейчас подойду, насыпь мне больше риса, — ответил он, его голос был хриплым, как будто горло всё ещё помнило нож и верёвку. Но вместо того, чтобы пойти на кухню, он повернулся к выходу. Его шаги были быстрыми, почти паническими, как у человека, который пытается сбежать от чего-то, что всё равно его догонит. Да, конечно, я хочу тебя видеть, — подумал он, его мысли были горькими, как яд. Да, я буду винить себя, как только увижу тебя, но я не могу больше здесь оставаться. Он должен был уйти, должен был вырваться из этого дома, из этого цикла, который держал его, как цепи.

Он подошёл к входной двери, его рука потянулась к ручке, но дверь не поддалась. Она была закрыта на замок, старый, ржавый, с ключом, которого у него не было. Он дёрнул ручку сильнее, но дверь не шелохнулась, только скрипнула, как насмешка. Его дыхание стало прерывистым, паника сжала его горло, но он знал, что у него нет выбора. Он должен был вернуться на кухню. Он должен был увидеть её.

Но перед тем, как уйти, его взгляд упал на фотографию, висящую на стене у выхода. На ней был изображён мужчина — высокий, с суровым лицом, в старой рубашке, и маленькая девочка, держащая его за руку. Она улыбалась, её глаза были яркими, невинными, но что-то в этой фотографии заставило его замереть. Он не знал, кто они, но их лица были как тень, которая упала на его разум, предвещая что-то, что он ещё не понимал. Он отвернулся, его шаги были тяжёлыми, как будто он нёс на плечах весь этот дом, и пошёл на кухню.

---

Он вошёл на кухню, его шаги были тяжёлыми, как будто каждый из них был шагом к пропасти. Она стояла у плиты, её сутулые плечи, выцветший фартук, длинные тёмные волосы, выбившиеся из пучка, — всё было таким же, как всегда, как будто ничего не изменилось. Она обернулась, её лицо было бледным, с лёгким сероватым оттенком, глаза огромными, с безумным огоньком в глубине, и улыбка — неестественная, как у манекена, который притворяется живым. Она поставила тарелку перед ним — яйца, тосты, рис, как он просил, — и села напротив, её движения были медленными, лунатическими, как будто она была не здесь, а где-то в другом мире.

Он сел, взял вилку, но его мысли были далеко. Он ел механически, не чувствуя вкуса, его взгляд был прикован к тарелке, но он не мог не замечать её. Она вела себя так, будто ничего не случилось — будто он не изнасиловал её, будто он не отрезал себе член, будто этот день не был повторением кошмара, который он не мог остановить. Её покорность, её улыбка, её голос — всё было таким же, как вчера, как позавчера, как всегда. Это сбивало его с толку, и он чувствовал, как его разум начинает трещать по швам, как старая ткань, которую слишком долго тянули. Я изнасиловал её, — подумал он, и мысль эта была как нож, который вонзался в его сознание снова и снова. Я отрезал себе член, чтобы избавиться от этого, но она… она ведёт себя, как будто ничего не было. Как будто я не сделал ничего. Его руки задрожали, вилка звякнула о тарелку, и он сжал её сильнее, чтобы скрыть дрожь. Он хотел кричать, хотел спросить её, почему она такая, почему она не ненавидит его, но слова застряли в горле, как комок.

Он отложил вилку, его голос был хриплым, как будто горло всё ещё помнило нож и верёвку.

— Я хочу на улицу, — сказал он, его взгляд был пустым, но в нём было что-то отчаянное, как у человека, который тонет и хватается за воздух.

Она подняла глаза, её улыбка стала шире, почти безумной, но голос остался мягким, как шёлк, который вот-вот порвётся.

— Ох, это к отцу, — сказала она, как в нечём не бывало. — Он сейчас должен быть с твоей сестрой на втором этаже.

Сестрой, — подумал он, и мысль эта была как холодная вода, которая окатила его с ног до головы. Хм, ну ладно. Он не знал, кто эта сестра, не помнил её, но фотография у выхода всплыла в его памяти — мужчина и маленькая девочка, её яркие, невинные глаза. Это они? Он не знал, но что-то внутри него сжалось, как будто он стоял на краю пропасти и смотрел вниз.

— Я тогда пойду к ним, — сказал он, его голос был пустым, как эхо. Он встал, его движения были рваными, как у марионетки, чьи нити порвались, и пошёл к лестнице, ведущей на второй этаж. Ступеньки скрипели под его весом, но он не обращал на это внимания. Его разум был слишком занят, чтобы замечать мелочи — он думал о том, что она сказала, о том, что он сделал, о том, что он не помнит ни отца, ни сестру, но теперь должен их найти.

Он поднялся на второй этаж, и перед ним открылся узкий коридор, тёмный, с несколькими дверями, каждая из которых выглядела одинаково: старые, с облупившейся краской, с ручками, покрытыми ржавчиной. Он остановился, его дыхание было прерывистым, как будто он только что бежал. И в какой они из них? — подумал он, его взгляд метался от одной двери к другой. Он не знал, что ждёт его за ними, но чувствовал, что это будет что-то, что изменит всё. Или, может, ничего не изменит — в этом доме, в этом цикле, всё было возможно. Он шагнул к первой двери, его рука потянулась к ручке, но замерла, как будто он боялся того, что увидит.

---

Вместо того чтобы открыть дверь, он постучал, его кулак дрожал, как у человека, который боится того, что его ждёт. Изнутри раздался мужской голос, низкий, грубый, как звук ржавого металла, трущегося о камень.

— Да, — ответил голос.

Кажется, это мой отец, — подумал он, и мысль эта была холодной, как лёд, который сковал его внутренности. Он не помнил его, но что-то в этом голосе было знакомым, как эхо из прошлого, которое он не мог ухватить.

— Отец, можно войти? — сказал он неуверенно, его голос был едва слышен, как шёпот ветра в заброшенном доме.

— Да, — ответил отец, его тон был равнодушным, как будто ему было всё равно, кто стоит за дверью.

Он вошёл, его рука дрожала, когда он толкнул дверь. Он ожидал увидеть что-то страшное — после всего, что он пережил с матерью, он был готов к чему угодно: к крови, к безумию, к чему-то, что разорвёт его разум на куски. Но комната выглядела как обычный офис, и это сбило его с толку. Стены были покрыты тёмными деревянными панелями, потёртыми от времени, с трещинами, которые расползались, как вены. На полу лежал старый ковёр, выцветший до серо-коричневого оттенка, с пятнами, происхождение которых он не хотел знать. В углу стоял книжный шкаф, полный пыльных книг, их корешки были выцвевшими, а некоторые страницы торчали, как будто их вырывали в спешке. Окно было маленьким, с мутным стеклом, через которое едва пробивался свет, отбрасывая длинные тени на стены. На потолке висела одинокая лампочка, без абажура, её свет был холодным, как в морге. В центре комнаты стоял письменный стол, заваленный бумагами, чернильницей и старыми ручками, которые выглядели так, будто ими не пользовались годами. Всё в этой комнате было застывшим, как будто время здесь остановилось, но воздух был тяжёлым, пропитанным чем-то, что он не мог назвать.

Отец сидел за письменным столом, его спина была прямой, как у человека, который привык командовать. Он писал что-то, его рука двигалась быстро, перо скрипело по бумаге, оставляя чёрные линии, которые казались слишком резкими для этой комнаты. Он был высоким, широкоплечим, с короткими тёмными волосами, тронутыми сединой, и лицом, которое выглядело так, будто его вырезали из камня — суровым, с глубокими морщинами, которые говорили о годах гнева и усталости.

Сын стоял у входа, будто в гостях, чужой, его тело было напряжённым, как у человека, который не знает, чего ожидать. Отец не взглянул на него, продолжая писать, как будто его присутствие было не важнее, чем муха, жужжащая в углу.

— Присаживайся на диван, — сказал он, его голос был холодным, без эмоций, как будто он говорил с пустым местом.

Сын послушался, его движения были рваными, как у марионетки, чьи нити порвались. Он сел на старый диван, обитый потёртой тканью, которая пахла сыростью и пылью. Пружины скрипнули под его весом, и он почувствовал, как его тело утопает в сиденье, как будто диван пытался его поглотить. Отец закончил писать, отложил перо и наконец поднял взгляд. Его глаза были тёмными, почти чёрными, с холодным блеском, который заставил сына сжаться.

— Для чего ты пришёл? — спросил он, его голос был резким, как лезвие, которое только что вытащили из ножен.

— Отец, я… ммм… хочу на улицу выйти, — сказал сын, его голос дрожал, как лист на ветру. Он не знал, зачем сказал это, но это было единственное, что он мог выдавить из себя.

Отец нахмурился, его лицо исказилось от ярости, как будто эти слова были оскорблением.

— Сколько раз я об этом говорил… — начал он, его голос был как гром, но он оборвал себя на полуслове, обернувшись на сына. Его взгляд упал на штаны сына, и он замер. На ткани проступило мокрое пятно, тёмное, у промежности, где больше не было члена.

— Неужели, — сказал отец, его голос вдруг стал тише, но в нём была какая-то странная радость, как у человека, который нашёл то, что давно искал. Он встал, его шаги были тяжёлыми, как удары молота, и подошёл к сыну. Сын был нервным, его тело дрожало, он пытался отодвинуться, но диван держал его, как ловушка. Отец наклонился, его рука потянулась к штанам сына, и он засунул её внутрь, грубо, без предупреждения. Его пальцы нащупали то, что осталось — пустоту, где раньше был член, и его глаза расширились, вспыхнув радостью, которая была почти безумной.

— Наконец-то ты это сделал, — сказал он, его голос был полон удовлетворения, как у человека, который увидел, как его план сбылся.

— Отец, — прошептал сын, его голос был полон ужаса, но он не успел ничего сказать.

Отец схватил его за плечи, его сила была безумно огромной, как у зверя, который не знает, что такое жалость. Он резко наклонил сына вперёд, одним движением разорвав его штаны, ткань треснула, как бумага, обнажая бледную кожу и кровоточащую рану, где раньше был член. Сын пытался сопротивляться, его руки бились о диван, но он был как ребёнок против великана — его сила была ничтожной. Отец не остановился, его движения были грубыми, безжалостными, и вскоре кровь начала течь, тёмная, густая, заливая диван, пол, самого сына. Боль вернулась, острая, жгучая, как раскалённый металл, который вонзили в его тело, и он закричал, но крик его был слабым, как шёпот, который унёс ветер.

Кровь текла и текла, заливая практически всё вокруг, её запах был тяжёлым, металлическим, смешиваясь с запахом сырости и пыли в этой комнате. Глаза сына начали закрываться, его тело слабело, кровь уходила из него, как вода из разбитого сосуда. Он умер от кровопотери, его дыхание остановилось, его тело обмякло, но отец не остановился. Он продолжал, его движения были механическими, как у машины, которая не знает, что такое смерть, как будто ничего не случилось.