Глава 2 — Кухонный Нож.

Он открыл глаза. Тишина чердака обволакивала его, но что-то было не так. Половицы скрипели так же, свет пробивался сквозь щели в досках, пылинки кружились в воздухе. Матрас под ним был холодным, продавленным. Он сел, чувствуя лёгкое давление на шею — фантомное, как эхо чего-то забытого. Что-то знакомое мелькнуло в памяти, но тут же исчезло. Коробки, лампа, верёвка в углу — всё на своих местах. Или нет?

Кто я? — подумал он, но ответа не было. Он встал, подошёл к люку и спустился по шаткой лестнице. Запах еды — жареные яйца, тосты — поднимался снизу, смешиваясь с гудением холодильника. У приоткрытой двери в кухню он остановился. Голос, мягкий и тёплый, донёсся изнутри:

— Сын, ты голоден?

Он замер. Эти слова… он уже слышал их. Или нет? Видимо, я её сын, подумал он. Голос был красивым, почти слишком милым для этого старого дома. Но в нём звучала какая-то странная дрожь, будто он мог попросить что угодно, и она бы согласилась. Он шагнул вперёд.

— Да, — ответил он, удивляясь звуку собственного голоса.

Она обернулась, и он увидел её. Она стояла у плиты, невысокая, с сутулыми плечами, в выцветшем фартуке, который висел на ней, как саван. Её волосы, длинные и тёмные, были собраны в небрежный пучок, но несколько прядей выбились, падая на шею, словно тонкие тени, что тянутся к свету. Она повернулась к нему, и её лицо… оно было как картина, которую кто-то начал рисовать с любовью, но бросил на полпути, оставив трещины на холсте. Кожа её была бледной, почти фарфоровой, с лёгким голубоватым оттенком, будто кровь в её венах давно застыла. Тени под глазами лежали глубокими полумесяцами, но глаза… они были огромными, влажными, с длинными ресницами, которые дрожали, как крылья мотылька, пойманного в паутине. В них плескалось что-то нечеловеческое — смесь покорности и безумия, будто она смотрела на мир сквозь разбитое стекло. Зрачки её были чуть расширены, и в них отражался свет из окна, но отражение это было мёртвым, как у куклы, которую слишком долго держали в темноте.

Её губы, полные и мягкие, чуть приоткрылись, обнажая зубы — белые, но с лёгким намёком на неровность, как будто она когда-то грызла что-то твёрдое, чтобы заглушить боль. Улыбка, которую она попыталась изобразить, была кривой, почти болезненной, с лёгкой ухмылкой, которая казалась одновременно приглашением и мольбой. Она смотрела на него, и в этом взгляде было что-то, от чего его кожа покрылась мурашками: она ждала. Ждала, что он сделает с ней что угодно — ударит, обнимет, уничтожит, — и была готова принять это с той же слепой покорностью, с которой цветок принимает дождь, даже если он его утопит. Её пальцы, тонкие и дрожащие, сжимали деревянную лопатку, но хватка была слабой, будто она давно забыла, как держать что-то с силой. Она двигалась медленно, как призрак, который боится спугнуть живых, и каждый её шаг отдавался в воздухе едва уловимым шорохом.

— Садись, — сказала она, ставя тарелку на стол. Её голос был как шёлк, но шёлк этот был истёртым, с нитями, которые вот-вот порвутся. Она опустилась на стул напротив, и её тело словно сложилось само в себя, как бумажный лист, который слишком долго сминали. Она взяла вилку, но пальцы её дрожали, и кусок яйца упал обратно на тарелку, оставив жёлтый след на её подбородке. Она не заметила. Или не захотела замечать.

Он сел. Яйца, тосты, масло в маленькой миске. Нож для масла лежал рядом, серебристый, с тупым лезвием. Она ела тихо, глядя в свою тарелку, но её взгляд то и дело поднимался к нему — короткий, быстрый, полный той же пугающей покорности. Он почувствовал, как что-то сжалось внутри. Она была красива, но её красота была ядовитой, как цветок, который распускается только перед тем, как умереть.

Он взял тост, откусил. Вкус был простым, знакомым. Но что-то давило на него — смутное чувство, будто он уже сидел здесь. Её голос, её слова, запах еды… всё это было слишком знакомым. Нож блестел в свете из окна. Он протянул руку, взял его. Пальцы сжались вокруг рукоятки.

А если я прав? — мелькнула мысль. Он не знал, о чём она, но тело уже двигалось. Быстро, тихо, он поднёс нож к шее и вонзил его в горло, чуть ниже кадыка. Кровь хлынула, тёплая, быстрая. Он не издал ни звука. Она продолжала есть, не поднимая глаз, её вилка двигалась механически, словно ничего не произошло.

Тьма.

Идёт мелодия. "Нет, спасибо, я не голодный…" — слова хрипят, растворяясь в тишине.