Глава 3 — Сексуальное Насилие.

Он открыл глаза. Тишина чердака снова обволакивала его, но теперь она казалась гуще, словно воздух сгустился от невидимых теней. Половицы скрипели так же, свет пробивался сквозь щели в досках, пылинки кружились в воздухе, но что-то изменилось. Он сел, и давление на шею вернулось — фантомное, но острее, чем раньше. Кожа горела там, где верёвка врезалась в неё, и где нож пронзил горло. Он коснулся шеи пальцами, но ничего не нащупал — ни шрама, ни крови. Только память, которая цеплялась за него, как паутина, липкая и невидимая. Коробки, лампа, верёвка в углу — всё было на своих местах, но теперь он смотрел на них иначе. Они казались свидетелями, которые видели слишком много, но молчали.

Кто я? — подумал он, но вопрос уже не звучал так отчаянно. Он знал, что ответа не будет. Вместо этого в голове всплыли обрывки: запах еды, голос, её глаза — огромные, влажные, с безумным блеском. Он уже был там, внизу. Он уже умирал. Или нет? Мысль была скользкой, как рыба, которую невозможно поймать. Он встал, подошёл к люку и спустился по шаткой лестнице. Ступеньки скрипели, но звук этот теперь казался ритмичным, как метроном, отсчитывающий шаги к чему-то неизбежному.

Запах еды — жареные яйца, тосты — поднимался снизу, смешиваясь с гудением холодильника. Он остановился у приоткрытой двери в кухню. Сквозь щель виднелся всё тот же кусочек: потёртый стол, пожелтевшие обои, засохшее растение на подоконнике. Голос, мягкий и тёплый, но с той же дрожью, донёсся изнутри:

— Сын, ты голоден?

Он замер. Эти слова… он точно их слышал. Дважды. Или больше? Видимо, я её сын, подумал он, но теперь в этом было меньше уверенности. Голос был красивым, но в нём звучала та же покорность, которая заставляла его кожу покрываться мурашками. Он шагнул вперёд.

— Да, — ответил он, и голос его прозвучал твёрже, чем раньше. Он хотел увидеть её снова. Хотел понять.

Она обернулась, и он увидел её. Она стояла у плиты, всё та же: невысокая, с сутулыми плечами, в выцветшем фартуке, который висел на ней, как саван. Её волосы, длинные и тёмные, выбивались из пучка, падая на шею, словно тени, что тянутся к свету. Кожа её была бледной, почти фарфоровой, с голубоватым оттенком, а тени под глазами казались ещё глубже, чем он помнил. Её глаза — огромные, влажные, с длинными ресницами — смотрели на него с той же смесью покорности и безумия. Зрачки её были расширены, и в них отражался свет, но отражение это было мёртвым, как у куклы, забытой в темноте. Улыбка, которую она попыталась изобразить, была кривой, с лёгкой ухмылкой, которая казалась одновременно приглашением и мольбой. Она ждала, что он сделает с ней что угодно, и была готова принять это. Её пальцы, тонкие и дрожащие, сжимали лопатку, но хватка была слабой, как у ребёнка, который боится уронить игрушку. Она двигалась медленно, как призрак, и каждый её шаг отдавался в воздухе шорохом.

*************************************************

— Садись, — сказала она, ставя тарелку на стол. Её голос был как шёлк, но истёртый, с нитями, которые вот-вот порвутся. Она повернулась к плите, чтобы снять сковороду, её движения были медленными, почти механическими, как у призрака, который боится спугнуть живых. Её сутулые плечи, выцветший фартук, длинные тёмные волосы, выбившиеся из пучка, — всё в ней казалось хрупким, как стекло, готовое треснуть от малейшего касания.

Он сел. Яйца, тосты, масло в маленькой миске. Нож для масла лежал рядом, серебристый, с тупым лезвием. Он взял тост, откусил, вкус был простым, знакомым, но его мысли были где-то далеко. Она опустилась на стул напротив, и её тело сложилось само в себя, как бумажный лист, который слишком долго сминали. Она ела тихо, глядя в свою тарелку, но её взгляд то и дело поднимался к нему — короткий, быстрый, полный той же пугающей покорности. Он смотрел на неё, и во время еды его взгляд снова зацепился за её красоту. Её лицо… оно было как картина, которую кто-то начал рисовать с любовью, но бросил на полпути, оставив трещины на холсте. Кожа её была бледной, почти фарфоровой, с лёгким голубоватым оттенком, будто кровь в её венах давно застыла. Тени под глазами лежали глубокими полумесяцами, но глаза… они были огромными, влажными, с длинными ресницами, которые дрожали, как крылья мотылька, пойманного в паутине. Зрачки её были чуть расширены, и в них отражался свет из окна, но отражение это было мёртвым, как у куклы, которую слишком долго держали в темноте. Её губы, полные и мягкие, чуть приоткрылись, обнажая зубы — белые, но с лёгким намёком на неровность, как будто она когда-то грызла что-то твёрдое, чтобы заглушить боль. Улыбка, которую она попыталась изобразить, была кривой, почти болезненной, с лёгкой ухмылкой, которая казалась одновременно приглашением и мольбой.

Её красота была ядовитой, как цветок, который распускается перед смертью, и это разожгло в нём что-то тёмное, что-то, чего он не понимал. Он отложил тост, его рука замерла над столом. Её покорность, её слабость, её безумная готовность подчиниться — всё это было слишком. Он встал, его шаги были тихими, но тяжёлыми, как шаги хищника, который крадётся к добыче. Она поднялась, чтобы вернуться к плите, её движения были медленными, дрожащими, как у человека, который давно забыл, как сопротивляться. Он подошёл к ней сзади, его дыхание стало тяжёлым, прерывистым, а она даже не обернулась, словно знала, что он сделает, и была готова принять это.

*************************************************

Дверь в кухню была приоткрыта, и сцена, открывшаяся перед ней, была как картина, застывшая во времени: она у плиты, её фигура, освещённая серым светом из окна, казалась почти нереальной, как тень, которую можно стереть одним движением. Он стоял сзади, его руки потянулись к её талии, пальцы впились в её бёдра, и она замерла, но не сопротивлялась. Её тело поддалось легко, как кукла, которую можно согнуть в любую форму. Он толкнул её вперёд, заставляя наклониться над стойкой, её руки упёрлись в край плиты, но она не издавала ни звука, только её дыхание стало чуть глубже, но всё таким же ровным, как у человека, который давно привык к боли.

Он задрал её платье, грубо, бездумно, обнажая бледную кожу, покрытую едва заметными следами старых синяков, которые давно выцвели, но всё ещё проступали, как тени прошлого. Она стояла в позе, податливая, как животное, готовое к закланию, её тело двигалось в такт его движениям, но в этом не было ничего живого — только механическая покорность, как у машины, которая выполняет программу, даже если она давно сломана. Её грудь, обнажённая под задранным платьем, колыхалась с каждым его толчком — туда-сюда, как маятник, отсчитывающий время в этом кошмаре.

Первый толчок.

Второй толчок.

Третий толчок.

Он закончил быстро, его дыхание было тяжёлым, пот стекал по вискам. Она осталась стоять, её платье было задрано, волосы растрепались, но она не пыталась поправиться. Он отступил, его руки дрожали, и он сел за стол, глядя на тарелку с остывшими яйцами и тостами. Она медленно повернулась, её взгляд — пустой, но с той же кривой улыбкой, которая казалась одновременно мольбой и насмешкой. Она прищурила глаза, и её голос, мягкий, но с лёгкой хрипотцой, прозвучал в тишине:

— Ох, ты мой сын, когда у тебя так потенция повысилась… — она сделала паузу, её улыбка стала шире, почти безумной. — Я не знала, будучи твоей матерью.

Услышав последнее слово, его лицо искривилось. "Матерью". Слово ударило его, как пуля, пробивая дыру в его сознании. Его глаза расширились, зрачки сжались, а черты лица застыли, как у солдата, который только что вернулся с войны и увидел, что его дом сожжён дотла. Он осознал, что сделал, — изнасиловал свою мать. Реальность обрушилась на него, как ледяной дождь, и его тело задрожало, но не от холода, а от ужаса, который сжимал его горло, как верёвка.

Он молча поднялся, его движения были рваными, как у марионетки, чьи нити порвались. Он пошёл к двери, не глядя на неё, не в силах вынести её взгляд, её улыбку, её покорность. Он вышел за дверь, и когда она уже была почти закрыта, её голос, всё такой же мягкий, но с лёгкой насмешкой, догнал его:

— Ох, осталось полно еды, ты хочешь ещё?

— Нет, спасибо, я не голодный, — ответил он, его голос был пустым, как эхо в заброшенном доме. Он поднялся по лестнице, ступеньки скрипели под его весом, но он не слышал этого. На чердаке он нашёл верёвку, всё ту же, грубую, потёртую, с узлами, завязанными чьими-то руками. Он подтащил ящик, завязал узел, накинул верёвку на шею. Свет из окна падал на него, отбрасывая длинную тень на стену. Он шагнул вперёд, ящик опрокинулся.

Тьма.

Идёт мелодия. "Нет, спасибо, я не голодный…" — слова хрипят, растворяясь в тишине.