Глава 1 — Пролог

Дисклеймер:

Произведение не носит исторический и\или документальный характер. Все события и герои вымышлены, любые совпадения с реальными личностями случайны. Культура и обычаи являются лишь прообразом и никак не претендует на историческую достоверность.

Глава 1

Пролог

На востоке государства, в одной из его живописных провинций, в один из уездов вернулся вьючный караван. Верблюды, пробороздившие ни одну тысячу ли [1], медленно вошли на главную улицу, соединяющую все переулки. Пройдя по узкой, извивающейся улице, которая ведёт к центральному рынку уезда, где находится караван-серай [2], торговцы с усталостью и радостью в глазах вошли в открытый двор с колодцем посередине. За этим колодцем, как за символом жизни, находится постоялый двор для путников, напоминающий маленькую крепость.

Доставка шёлка и специй по нефритовому пути может занимать от полугода до нескольких лет, и каждый возвращенный караван приносит с собой частичку далеких краёв и множество загадок. Торговцы, уставшие, но довольные возвращаются с винами, многолетними травами, драгоценными камнями, породистыми скакунами, а также с красивыми одеждами и изысканными украшениями. Но также стоить отметить, что во время своих долгих путешествий караваны не глумились набегами для захватов рабов.

Работорговля, как ни странно, является одной из самых прибыльных видов торговли для торговца. Для рабов не существует возрастных ограничений, и большинство из них — это дети и женщины из бедных семей или павших государств. Зачастую женщин, которые привлекают внимание своим очарованием и необычной внешностью, продают в публичные дома, цены на них весьма высоки из-за необычайной внешности. Западные девушки сильно отличаются от местных, они весьма высоки, фигуристы. Большие, широко расставленные глаза, светлые и яркие, прямой или курносый нос, а волосы светло-золотистые или медные.

В публичных домах такие женщины стоят в разы дороже и привлекают больше внимания со стороны клиентов. Каждый хозяин весеннего дома хочет иметь прибыльную куртизанку. Для них проводят обучения, где женщины занимаются пением, танцами, стихосложением и беседами об искусстве. Однако из-за языкового барьера зачастую западные женщины молчаливы, либо поют на своем родном языке, что, как правило, также доставляет немалую усладу для ушей слушателей.

Поскольку ни жены, ни наложницы зачастую не имеют образования, не разбираются в искусстве и не в состоянии вести светские беседы с мужчинами в публичные дома попадают и маленькие девочки, буквально младенцы, чтобы обучить их языку и грамоте. Этот процесс становится настоящей инвестиционной стратегией: больше отдашь на обучение сейчас, еще больше заработаешь на куртизанке потом.

Остальных рабов продают на подневольный труд. Их используют для работ в ремесле, строительных работах, скотоводстве, домашнем хозяйстве, сажать и обрабатывать землю, где они питают надежду на лучшую жизнь.

Торговцы, остановившись на привал у постоялого двора, стали аккуратно раскладывать иностранный иноземный товар для продажи, который не войдет в императорский двор. Загорелые и коренастые торговцы, полные энтузиазма и жизненной энергии, начали зазывать разными речами народ: «Честной народ,  прохóдите мимо - не проходи́те мимо!», «Ну-ка, поспешай прохожий! У нас, поверь, всё есть! Нам всего не перечесть!», «Налетайте! Налетайте! Покупайте! Покупайте! Подходите, подходите! На товары поглядите!».

Сильный приземный ветер, словно добрый старый знакомый, окутал улицу, а съежившиеся мужа и госпожи от непогоды стали окружать караван-серай. Гул вокруг путников и верблюдов с кладью окутал практически весь уезд, создавая атмосферу незабываемой ярмарки. Все местные знали — это приехали странствующие торговцы, несущие с собой ароматы далеких стран и тайны экзотических товаров.

Зазывалы знали свое дело и, не успела догореть палочка благовоний, как все проживающие в уезде с охотой окружили караван. Женщины и девушки, полные восторга и любопытства, рассматривали великолепные иноземные ткани и украшения, успевая только ахать и охать от изумления, охватывающего их сердца. Вероятно, многим и не хватит ляней [3] на покупку чужестранного товара, но посмотреть и потрогать хочет каждая, словно это ритуал, который нельзя пропустить. Не всякий раз удастся воочию насладится тем, чего совершенно нет родном крае. Возможно, такого раза больше и не случится!

Сквозь гвалт и шумиху, подобный бурлящему ручью, послышался тихий плач, будто скулит маленький щенок. Пихаясь и толкаясь, народ жадно пытался пробраться к каравану, словно всех овладел злой демон. Сюй Цин хотел пройти мимо сей бесконечной суматохи, но все же, из-за своей мягкотелости ко всему живому, не смог. Он услышал слабое хныканье и подумал: «Что можно сделать сейчас — сделаю сейчас. Кто знает, смогу ли это сделать потом». Вздохнув с решимостью, он направился на тихое скулье, наверняка, маленького щенка запинали, если не затоптали, толпы, суетящиеся вокруг. Никто не обращает внимание, что у них под ногами, будь даже свои собственные дети — они готовы отдать все до последнего фыня [4], когда караван так притягательно зазывает к себе и буквально завораживает своими красочными сокровищами.

Сюй Цин ориентируясь исключительно только на свой слух, протискиваясь сквозь толкотню, перемешанную с непристойной бранью, подошел к верблюду. Этот величавый двугорбый верблюд, буквально живое воплощение силы, стоял и неторопливо жевал сухую траву, не обращая внимания на окружающую суету. Опустив свой взгляд вниз, Сюй Цин, с некоторым удивлением, увидел под верблюдом вовсе и не щенка... Под бактрианом [5] сидела маленькая девочка, вся испачканная в грязи и пыли, закутанная в ткани, словно крошечный даос со следом от чьего-то сапога на спине. Медленно повернув свою головку на Сюй Цина, она посмотрела на него ярко-голубыми, как небеса весной, глазами; один её взгляд говорил о маленькой жизни, но уже полной борьбы и испытаний.  Её взгляд бушевал, словно голубое пламя. Девочка испугалась и спрятала голову между коленок. Тихо всхлипывая и подрагивая от каждого шороха, она ни в какую не хотела признавать, что её обнаружили, прячась в своем укрытии.

Сюй Цин медленно опустившись на корточки, стараясь максимально осторожно, чтобы ненароком не напугать ни верблюда, ни эту девочку, чтобы тот не затоптал их насмерть.

— Где твои родные? — мягко поинтересовался Сюй Цин, аккуратно вытащив из запутанных волос веточку. Её растрепанные волосы пшеничного цвета колыхались на ветру, а глаза, как чистый драгоценный сапфир, пытались уловить каждое движение вокруг. Сюй Цин сразу заметил маленькую родинку на её щеке. Родинка на щеке говорит о доброте и искренности. Обдумав, он пришел к выводу: «Вероятно, её привезли сюда, чтобы продать». Девочка, может быть, пыталась сбежать или случайно затерялась рядом с караваном, а толпа её чуть не раздавила… — Давай я тебе помогу?

Девчушка, на вид лет трёх, смотрела на веточку в руках статного господина. Оценив мужчину, словно выбирая, какая учесть лучше подойдет для ее судьбы, недолго думая протянула Сюй Цину руку.  Он мягко улыбнулся и поднял на руки дитя; в то время как она вся чумазая и грязная, не успев прикоснуться к одеждам этого уважаемого господина, испачкала его одеяния. В ее взгляде бушевал страх, подобно не минуя порки. Но ничего подобного не произошло. Сюй Цин только прижал ребенка покрепче к себе, накрыв второй рукой с широким рукавом маленькую голову, чтобы не прилетело с чьего-нибудь локтя.

Обойдя караван и толпы народа, которые все еще суетились, Сюй Цин подошел к караван-башу [5]. Исполинский, загорелый мужчина, похожий на настоящего колорита, восседал неподалеку от каравана на земле, опершись спиной о колодец, питаясь лучами солнца и острыми, как лезвия, ветрами. Староста каравана, как правило, не только имел в подчинении всех торговцев, но и продавал самый дорогой груз в караване — рабов. Некоторые рабы оценивались дороже драгоценных камней.

— Господин Сюй, какая удивительная встреча, — обратился седовласый мужчина, на вид которому лет тридцать пять, с поддразнивающей улыбкой, вызывая уважение.

— То правда, Лю Чжи, как долго путешествовали караваном? — поправив маленькую на руках, та уткнулась Сюй Цину в плечо, пытаясь спрятаться, как страус с головой в песке, от всего, что могло бы её напугать.

—  Почти пять зим, как видишь, на пятую успели вернуться в родные края; время летит незаметно. — Лю Чжи перекинул ногу на ногу, приподнял суровые брови и посмотрел на Сюй Цина пытаясь прожечь его плечо, которое было закрыто грязным комком тканей. — Я смотрю, Господин Сюй, вы присмотрели себе маленькую служку к себе в поместье? Насколько мне известно, евнухам запрещено усыновлять детей не из своего рода, не так ли?

— Вы правы, Господин Лю, я всего лишь нашёл дитя, ее запинали толпы невежеств вокруг каравана; не нашел бы её я, боюсь, нашли бы её вы, но уже затоптанной в грязь, да так, что уже и мокрого места не осталось от неё…

— Несносное дитя, так и ищет себе смерти на нос. Неужто сроду понимает, что не ждать ей сладкой жизни, как детям в сказках?

— Почтенный, а где же ее мать, если не секрет? — поинтересовался Сюй Цин.

— Погибла во время родов. Кто же знал, что та беременная, когда отбирали рабов? То ли кто обрюхатил ее из путников, кто знает… Никто так и не сознался в содеянном! Вот и пришлось вынашивать самому это отродье, один товар потерял, пришлось самому взращивать другой. Но какая ношенная туфля бы вышла из ее матери! Умна была, язык наш немного, но знала! А красавица-то какая была! Во всем свете еще не сыщешь такую же, а кожа её была как нефрит, словно божество! — Лю Чжи печально вздохнул. — Но знал бы я заранее, что ее отродье таким невыносимым взрастет, то закопал бы ее заживо рядом с матерью и не мучился!

Маленькая девочка тихо всхлипывала в плечо Сюй Цину, да так тихо это делала и почти не дышала, чтобы на неё не обратили внимания. Но бессовестные слезы так и текли водопадом на одеяния, которые промокли насквозь, и медленно стекали с плеча на грудь Сюй Цину. Евнуха пробрала дрожь и отчаяние за ребенка, такая тяжелая судьба легла на такого маленького человека. Слабодушие охватило Сюй Цина, и он в глубине души давно решил: «Дети не должны страдать». Мог бы он спасти и все жизни от тяжелых судеб, он бы, честно, постарался спасти всех!

Сюй Цин утешающе погладил по спине дитя, а она в ответ на жест задышала во всю грудь и почувствовала глубокий аромат женьшеня от плеча достопочтенного, который окутал её как оберег. Запах казался сладким, но в то же время и горьким, схожим на землю, перемешанную с аптечными лекарствами. Но теперь она поняла, что, если она еще где-нибудь учует этот запах, будет знать — этот человек не сделает ей больно, и ей не нужно будет бояться.

— Ну что вы, уважаемый! Она же всего лишь дитя… — немного замешкавшись, Сюй Цин продолжил. — Но мы же с вами, господин Лю, долго держим приятельскую связь, не единожды я вам помогал,и мне думается, что и это останется в тайне. Какую цену вы хотите за дитя?

— Кхм… Господин Сюй, я, конечно, оставлю в тайне наш секрет, но как же вы оставите ее в секрете, находясь подле у самого Императора?! Ведь человеку нужно лицо, как дереву нужна кора! Кто узнает об этом, и вы потеряете лицо из-за какого-то отродья…

— Ну что вы! Я же все-таки на службе у Императора, а не личный слуга достопочтенного Главы, не беспокойтесь! И с этим разберемся… — вложив в руки караван-баши увесистый мешочек, продолжил. — Этого достаточно?

Оценив вес и приоткрыв мешочек глаза Лю Чжи полезли на лоб от удивления.

— За такую предложенную вами цену…Я таких троих отдал бы как она! Из нее все равно ничего толкового не вырастет, точно родилась под несчастливой звездой! Идите, идите с богом! — быстро убрал Лю Чжи мешочек в рукав своего одеяния с некоторым недоумением.

Евнух задумался: и вправду, он же все-таки служит в Императорском дворце, в его обязанности входят дела административные порядка — это значительная роль в системе управления государством.

Сюй Цин мягко улыбнулся и, проведя глазами по мимо шумных толп, пошел прочь с легким сердцем. Ветер резал щеки, и внезапно, средь чистого неба, начался проливной дождь, как будто небеса захотели очистить души людей. Непогода разбушевалась сегодня, напоминая о своем величии. Не значит ли, что этот день оказался особенным?

Накрыв длинным рукавом, спасая от проливного дождя маленькую девочку, равномерным и быстрым шагом он направился в сторону своего поместья, проходя деревянные покрытия и каменные стены домов, украшенные лепниной животных и цветов, словно каждый уголок дышал своей историей.

Большие капли воды падали за ворот Сюй Цина, от чего он невольно вздрагивал от холода. На его лице была в одно и тоже время печаль и умиротворение; делать добро во вред себе было странным чувством… Также радостно, что будучи евнухом, у него теперь появилось дитя, о котором он мечтал всю свою жизнь, но также и печально, что не в такой ситуации он хотел заиметь себе семью. Вдруг Сюй Цин резко остановился, охваченный мыслью: он же не знает, как зовут эту крошечную девочку!

Непогода гремела над головой, а капли дождя словно стреляли из небесных арбалетов, ударяясь о землю и создавая вокруг них мелодию хлесткого дождя. Сюй Цин остановился и, тихо вздохнув, огляделся вокруг, пока дождь заливал его одежду. Он посмотрел на девочку, которую держал на руках. Она, невзирая на свою запуганность, удивительно доверчиво прижималась к нему, словно находя укрытие в его заботливом объятии.

— Как же тебя зовут? — спросил он прямо в лицо девочке, которая лишь слегка повернула голову, чтобы взглянуть на него. В глазах её отражался дождь, словно маленькие звёзды, и даже через пелену воды он заметил, как её выражение стало более настороженным. В минуту молчания её выразительные глаза, полные вопросов и недоумения, говорили о судьбе, полной страха.

— Не знаешь, да? — пробормотал он себе под нос, осознавая всю абсурдность ситуации.

Девочка только шевельнула губами, вызывая лишь мелодию тишины, не в силах сформулировать ответ. Может быть, имя, которое она носила, всё ещё оставалось с её погибшей матерью. Сюй Цин, чувствуя её тревогу, все сильнее понимал, что необходимо сделать что-то большее, чем просто взять её на попечение. Он решился.

— Ладно, давай тогда я дам тебе имя, — произнес он, продолжая спешить к своему поместью, где будет тепло и безопасно. — Как насчёт «Айминь», что в переводе означает «яркая звезда»? Звезда, которая будет вечно гореть, несмотря на все невзгоды.

На мгновение она подняла голову и глянула на него своими большими, удивлёнными глазами.

— Айминь, — тихо произнесла она, и на этот раз её голос прозвучал как мелодия. — Айминь…

Это имя словно растворилось в воздухе, обретая жизнь.

Когда они достигли поместья, окружающее здание выглядело как небольшая крепость, охраняемая заборами и садом с яркими цветами, создающими контраст с серым небом. Сюй Цин мягко постучал в двери. Его верные слуги открыли двери и, увидев его с маленькой девочкой на руках, мгновенно задумались.

— Господин, кто это? — спросил один из них, повернувшись к Сюй Цину с удивлением.

— Это Сюй Айминь, — произнес он, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно. — Она останется с нами.

Слуги обменялись взглядами, но ни один из них не произнес слов возражения.

Сноски:

[1] Ли — единица измерения, равная 500 м.

[2] Караван-серай — постоялый двор для караванов на торговом пути, дом отдыха.

[3] Лян —  мера веса, а также денежная единица (в данном случае валюта). Серебряные слитки (ямбы), вес которых измерялся в лянах, служили валютой.

[4] Фынь — первоначально единица измерения массы, денежная единица (в данном случае валюта). Один лян делился на 10 цзяо или 100 фыней.

[5] Караван-баши — староста азиатского каравана, избираемый самими путниками, которые ему подчиняются.