Глава 4 — Дом без тебя

Утро настало неспеша. Не было ни пения петуха, ни холода... Ни тишины. Словно... Его и не было.

Отец Джозеф проснулся от гнетущей... Не тишины. Состояния. Он не сразу открыл глаза.

Еще несколько минут лежал с закрытыми, не думая ни о чем. Он открыл глаза и несколько секунд просто лежал, глядя в потолок. За стеной было тихо. Никто не ворочался, не всхлипывал во сне, не сбивал одеяло. Не было... Ничего.

Он сел на кровати. Ноги коснулись холодного пола. Затекли за ночь. Или не за ночь — за годы.

«Вставать...» — пронеслось у него в голове. — «Надо вставать...».

Но он не встал. Он смотрел в одну точку. Что-то увидел? Чего-то желал узреть? Не ясно. Отец Джозеф слегка откашлявшись, наконец встал. Накинул рясу. Вышел.

На столе стояли две кружки. Большая, тяжёлая. И маленькая.

Маленькая была склеена. Криво, неаккуратно. Полоска клея желтела по шву, ручка держалась на честном слове. Джозеф смотрел на неё долго. Пальцы помнили, как он сидел ночью за этим же столом, подбирал осколки, прижимал их друг к другу, ждал, когда схватится. Руки дрожали. Один осколок всё не находился — маленький, с края. Он так и не нашёл.

Но кружка стояла. Будто ничего не случилось.

— Что-то не хочется... — выдохнул отец Джозеф и отвернулся. — Надо на рынок сходить...

На рынок он пошёл, когда солнце уже поднялось. Без Уота. В первый раз за много лет.

Продавщица, толстая тётя Марта, привычно протянула руку с двумя буханками хлеба. Привычно, легко, улыбчиво.

— Две? — легко пропела Марта, радостно встречая старого знакомого. Но глазами она выискивала одного мелкого.

— Одну, — сказал Джозеф.

Она подняла бровь, но переспрашивать не стала. Завернула буханку, подала.

— А мальчик где?

— Учится, — ответил Джозеф.

Он взял хлеб и пошёл обратно. Буханка была лёгкой. Слишком лёгкой.

Дома он поставил хлеб на стол. Посмотрел на кружки. Маленькая стояла на месте. Склеенная. Кривая. Бесполезная — воду не нальёшь, ручка отвалится. Но он не мог её выбросить. Не мог даже переставить на другую полку.

Она должна быть здесь.

На случай, если... Он сам не знал зачем.

В храме было пусто. Холодно. Тихо. Лишь медленное ленивое биение сердца батюшки раздавалось в тишине.

Джозеф зажёг лампады, прошёлся вдоль икон. Остановился у Святого. Посмотрел в тёмные глаза.

— Я сделал это, — сказал он вслух. Он сам не знал зачем. Ему просто хотело выговориться. — Отправил.

Икона молчала.

— Ты же знаешь, — продолжал Джозеф. — Ты всегда знал. Зачем он мне? Зачем ты его дал?

Молчание.

— Почему... Именно он? — он сам не знал, что именно это значило. Но сердце один раз резко сжало, сократилось... Отпустило.

Джозеф постоял ещё немного. Потом повернулся и пошёл к алтарю.

На пороге он остановился. Обернулся.

— Я не жалею, — сказал он. — Только... тяжело.

Вечером Джозеф стоял у двери в комнату Уота.

Рука лежала на косяке. В голове пролетело, как вместе с Уотом собирали ему кровать.

Толкнуть — и войдёшь. Вспомнил, как приходил к нему вечером, просто поболтать.

Посидишь на его кровати, потрогаешь подушку, вспомнишь, как он лежал здесь, лохматый, маленький, сжимающий крест во сне. Как Джозеф успокаивал его после очередного кошмара.

Джозеф не толкнул.

Он стоял долго. Потом убрал руку и пошёл к себе.

Ночью ему приснился Уот.

Маленький. Тот, каким он был когда-то. Сидел на полу в храме, перебирал чётки, пытался повторить молитву и путал слова. Выглядело смешно. Джозеф не понимал, как можно не запомнить простую молитву. Потом поднял голову, посмотрел на Джозефа и спросил:

— Батюшка, а почему вы плачете? — пронеслось ото всюду. Теперь перед Джозефом стоял уже не тот мальчик,а парень. Лет одиннадцати. Текущий Уот.

«Он повзрослел... А я... Не заметил...» — сердце безумно отбивало ритм. Бешено, резко. Громко.

Джозеф проснулся. Щека была мокрой.

Он сел, вытер лицо рукавом. В груди засвербило. Он зажал рот рукой, закашлялся. Платок. Кровь. Он уже не смотрел.

Утро началось с тишины.

Джозеф встал. Накинул рясу. Вышел.

На столе стояла одна кружка. Большая.

Он посмотрел на неё. Потом подошёл к полке, достал вторую. Маленькую. Склеенную, кривую, бесполезную. Поставил рядом.

Налил кипяток в большую. Бросил траву. Взял. Но к ней не притронулся.

Сидел и смотрел на пар, что поднимался от его кружки, пока он не рассеялся. А затем взгляд уставился на маленькую.

Потом встал, вылил остывшую воду, поставил кружки на место.

Прошло три дня. Или пять. Или неделя. Джозеф сбился со счёта.

Он ходил в храм. Служил. Молился. Покупал хлеб. Отвечал на вопросы соседей: «Учится, учится».

По ночам он кашлял в платок и не смотрел. Приступы становились чаще. Сильнее.

Однажды вечером он снова стоял у двери в комнату Уота.

Рука легла на косяк.

— Войду, — сказал он себе. — Просто посмотрю.

Он толкнул дверь.

Комната была пуста. Кровать застелена, подушка на месте, одеяло сложено. На табуретке ничего не лежало. Уот забрал крест с собой.

Джозеф сел на край кровати. Провёл рукой по подушке. Холодная.

Он сидел долго. Смотрел на стену, на балки, на тени, которые уже не боялись выходить. Привыкли без мальчика.

— Ты вернёшься, — сказал он вслух. — Я подожду.

Он закашлялся. Платок. Кровь.

Он сжал его в кулаке, не глядя.

— Я подожду, — повторил он тише. Немного посидел, не думая ни о чем. — Через неделю жалование от епархии... Надо бы не забыть...

Он встал, вышел, закрыл дверь.

На столе стояли две кружки. Большая. И маленькая, склеенная, которая ждала.

Джозеф сел напротив неё. Смотрел.

— Я подожду, — сказал он. — Ты только вернись.

Ночью ему приснился храм. Пустой. Холодный. Лампады не горели.

Он стоял перед иконой Святого... Нет. Не икона. Сам Святой. Тот смотрел на него тёмными глазами. Прекрасная внешность, темная кожа как ночь. Белые волосы. Множество браслетов на руках.

— Ты устал, — сказал Святой. — Тебе пора отдохнуть, Джозеф.

— Нет, — ответил Джозеф. — Мне еще рано.

— Ты сделал всё, что мог. — голос Святого был мелодичен, сладок.

— Не всё. — тяжелое дыхание упало с губ отца Джозефа.

— Что ещё?

Джозеф молчал.

— Увидеть его. Еще раз. Хотя бы... Хотя бы на его выпуск. Я подожду. Я могу. — наконец он произнес это.

Святой молчал.

— Можно? — спросил Джозеф. — Прошу тебя...

Святой не ответил.

Джозеф проснулся.

В комнате было темно. Сердце билось ровно. Слишком ровно. В груди не свербило. Не болело. Ничего не было.

Он лежал и смотрел в потолок.

Потом встал. Накинул рясу. Вышел.

В храме было темно. Он подошёл к иконе Святого, зажёг свечу.

Святой смотрел на него.

— Я понял, — сказал Джозеф. — Спасибо.

Он опустился на колени. Сложил руки.

— Господи, — сказал он. — Я отдал ему всё. Теперь забери меня. Я готов.

Свеча горела ровно.

Он стоял на коленях долго. Может, час. Может, всю ночь.

А когда поднял голову, свеча уже догорела. Остался только маленький огонёк, который вот-вот погаснет.

Джозеф смотрел на него. Ждал.

Огонёк мигнул. Потом ещё раз.

И погас.