Глава 1 — О чём молчат кресты

Утро началось не с пения петухов, а с холода.

Уот открыл глаза и смотрел в потолок сквозь свои лохматые волосы несколько секунд, вспоминая где находится. На старых балках под потолком всё ещё прятались ночные тени. Что они там делают? Он не знал. Но уже давно привык к ним. Пусть себе живут там и дальше.

Он потянулся и тут же отдернул руку, убрав ее под тонкое одеяло, что едва спасало от холода. Отец Джозеф снова не топил печь, экономя дрова. Уот сел, свесив ноги. Он мерно покачивал ими, протирая глаза. Мальчик нащупал крест на своей груди. Резной, деревянный. Холодный. Хорошо, что холодный.

За стеной закашляли. Глухо, сдавленно, так, будто человек не хотел, чтобы его слышали. Уот замер. Прислушался. Кашель прекратился, но через мгновение возобновился, но тише.

Видимо батюшка зажал рот подушкой.

Уот поднялся, немного постоял на холодном полу в одном исподнем. Наблюдая за лениво ползающей мухой, мальчик наконец собрался и накинул рубаху.

«Муха в ноябре?» — пронеслось в голове мальчика, вместе с сотнями других мыслей: от того, насколько холодно, от желания поесть до самой обычной детской мелодии, что иногда напевал батюшка.

Он сунул ноги в штаны. Посмотрел вниз, чтобы оценить качество проделанной работы, но заметил, что штаны надеты шиворот-навыворот. Тяжело вздохнув, Уот снял их и натянул их кое-как и вышел в общую комнату.

Отец Джозеф стоял у печи, возился с углями. Спина сгорбленная, руки худые, ряса висит мешком. Неписанный красавец, но множество молодых бы проиграли ему в красоте. Увидел Уота, обернулся и улыбнулся — тепло, но устало.

— Проснулся, соня? — размеренно, тепло выдохнул отец Джозеф, почесывая свою бороду. Голос мягкий, успокаивающий, много воздуха.

— Ага!

— Хорошо спал? — спросил между дел Отец, заканчивая возиться с печкой.

— Ага!

Уот кивнул. Врать он научился давно. И не считал это плохим. И отец Джозеф знал это, но не пытал мальчика дальше.

Батюшка поставил чайник на печь, вытер морщинистые руки о рясу и подошёл к столу. Он поставил две кружки, достав их с полки. Одна большая, тяжёлая, другая маленькая. С ручкой у которой край отбит.

Уот помнил это, будто это было вчера. На самом деле... Это и правда было вчера. Он думал батюшка будет ругаться, уже собирался плакать, извиняться, но... Отец Джозеф лишь погладил мальчика по голове. «Ничего. Так даже удобнее за нее пальцем держать» пронес тогда батюшка.

— Садись, — кивнул батюшка на лавку больше глазами,чем головой. — Сейчас чай поспеет.

Уот сел. Смотрел, как батюшка наливает кипяток, бросает щепотку сухой травы. Руки у батюшки дрожали. Чуть-чуть, но Уот замечал это уже давно.

— Сегодня поможешь мне с утренней, — сказал он. — А потом за водой сходишь.

— Ага.

Батюшка кашлянул. Коротко, резко. Отвернулся к стене, зажал рот рукой. Уот смотрел на его спину, на лопатки, которые ходили ходуном. Потом батюшка выпрямился, вытер губы рукавом и повернулся с улыбкой:

— Пыль. Совсем за всем не уследишь.

Уот кивнул. Но он успел заметить на губах что-то тёмное. Он не спросил.

Ведра были тяжёлыми, плечи Уота быстро уставали. Но он шел по знакомым дорогам, через кусты, оббегая лужи на пару минут, ставя ведра на старый пень. Туман стелился по земле, цеплялся за заборы, прятал углы. А может и что-то большее. Ноябрь в этом году вышел сырым и серым.

Он прошёл мимо старого храма. Точнее мимо того, что осталось от него.

Чёрные стены торчали из земли, как старые зубы. Оконные проёмы были пусты, ветер гулял внутри, посвистывал. Крест на крыше чудом держался — накренился, вот-вот упадёт.

Уот остановился.

Раньше здесь пели. Он помнил голоса — не лица, не имена, только звук. Детский смех. Батюшка тогда был моложе. И все были живы. А Уот... Нет.

Он тряхнул головой, отгоняя мысли, отвернулся и пошёл дальше.

На обратном пути, когда он уже сгибался под тяжестью полных вёдер, его окликнули:

— Уотан, мальчик мой, это тыы? — прозвучал женский, старый, скрипучий голосок. Слепая Агата стояла возле забора, оперевшись на него. Ее вечно слезящиеся, мутные глаза смотрели на мальчика.

— Здравствуйте, — сказал Уот, останавливаясь. — Да, это я!

Уот гордо, улыбаясь, стукнул себя кулаком по груди, словно его назвали героем.

— Здравствуй, здравствуй, — снова проскрипела Агата, щурясь и смотря на мальчика, пытаясь увидеть его лицо. — А ты случаем... Ничего ночью не слышал, Уотан?

Уот замер. Ведра качнулись, вода плеснула через край. Он не понимал, как в сгоревшем храме кто-то мог петь. Зачем? Кто? Почему именно там?

— Не слышал, — сказал он слишком быстро.

Агата прищурилась. Её слепые глаза смотрели куда-то сквозь него.

— А я слышалаа-аа. Слышала! Ей-богу,слышала... Свят, свят, свят, — прошептала она, перекрестившись. — Пение. Из старых стен. Детские голоса. Не к добру это, Уотан. Совсем не к добру.

Агата смотрела на него мутными глазами. Уот тогда подумал: "Она видит больше, чем я". И забыл.

Она перекрестилась, отвернулась и побрела к дому, бормоча что-то себе под нос.

Уот стоял, не в силах пошевелиться. Ведра тяжело давили на плечи. Туман подползал к ногам. Немного подумав, он небрежно пожал плечами и пошёл дальше. Ведра качались, вода плескалась, а мысли уже перепрыгнули на другое: какие пирожки вкуснее — с капустой или с картошкой?»

В храме было пусто. Тихо. Но довольно тепло.

Пахло воском и ладаном — этот запах Уот любил больше всего. Хотя нет, запах батюшкиной похлёбки явно больше. Но у ладана было другое — он делал воздух гуще, теплее и необъяснимо домашним, что не могла сделать даже похлебка отца Джозефа.

Отец Джозеф уже был в алтаре. Слышно было, как он шепчет молитву — не слова, а скорее дыхание, ровное, привычное, как тиканье часов.

Уот поставил вёдра у входа, снял шапку и прошёл к иконам. Тряпка висела на гвозде, жёсткая от холода. Он намочил её в чаше с водой и начал протирать лики.

Делал он это медленно. Останавливался у каждой иконы, смотрел в глаза святым, всего на мгновение,а затем,будто стесняясь,быстро отводил взгляд и вёл тряпкой дальше.

Святой Николай. Святой Георгий. Святая Мария.

— Уже вернулся, Уот? — произнес батюшка, стоя возле Уота. Мальчик же, испугавшись от неожиданности, резко отпрянул в сторону.

— УААА! Батюшка, вы дурак!!

Отец Джозеф замер. Потом медленно поднял бровь. Потом в уголках его губ дрогнуло что-то, очень похожее на улыбку.

— Дурак? — переспросил он тихо.

Уот застыл. До него дошло, ЧТО он сказал.

— Прости... — выдохнул он. — Я не хотел. Это само...

Уот проводил батюшку взглядом. Уши мальчика все ещё были красные от стыда, поэтому решил тут же продолжить, взявшись за тряпку.

Он дошёл до самой последней иконы. Той самой.

Святой смотрел с доски тёмными глазами. Тот самый, чей лик был вырезан на кресте. Честно говоря,мальчик не знал, кто этот святой,но его это не сильно волновало. Уот всегда думал, что у святого строгое лицо. Серьёзное. Как у отца Джозефа, когда тот читает проповедь.

Но сегодня ему показалось иначе.

Сегодня святой смотрел... устало. Как батюшка после долгой службы. Как будто он тоже нёс что-то тяжёлое и просто стоял и ждал, пока Уот закончит.

Уот замер с тряпкой в руке. Он сам не заметил, как некоторое время трогает свой крест на шее.

Тёплый... — выдохнул мальчик, продолжая трогать крест. Не горячий, не болезненно тёплый. Просто слегка тёплый. Уот уставился на него. — Странно. Дерево как дерево... От тела нагрелся... Наверное.

За спиной что-то шевельнулось. В голове Уота это выглядело как два его ростом. А может даже выше. Он обернулся. Ничего.

— Батюшка? Это вы? — позвал Уот.

Тишина.

— Отец Джозеф?

Из алтаря донёсся приглушённый голос:

— Чего тебе?

— Ничего, — сказал Уот. — Просто...

Он посмотрел на крест. Тот уже остыл.

— Ничего, — повторил он. — Показалось.

Вечером они ужинали при свечах. Отец Джозеф говорил, что так дешевле, чем зажигать фонарь. Может он и прав.

Похлёбка была горячей, хлеб — чёрствым, вода — холодной. Уот ел быстро, почти не жуя, потому что с утра ничего не было, кроме той кружки чая. А Уоту расти и расти. Он сам чувствовал,что растет. Медленно,но растет. Батюшка сидел напротив и почти не притрагивался к еде. Просто смотрел, как ест Уот. И иногда улыбался уголком губ, а иногда был насторожен.

— Ты чего? — спросил Уот с набитым ртом. Мальчик не прекращал жевать, но теперь его взгляд уставлен на батюшку.

— Просто смотрю, — ответил батюшка. — Радуюсь.

Уот хотел спросить: «Чему?», но не спросил. Внутри разлилось что-то тёплое. Как тот крест днём. Только это тепло было другим — оно не пугало.

Батюшка кашлянул.

Раз. Другой. Третий.

А потом зашёлся — закашлялся так, что схватился за грудь, согнулся, зажал рот рукой. Уот замер с ложкой у рта. Смотрел, как батюшка встаёт из-за стола, как выходит во двор, как дверь закрывается за ним.

Остался один.

Крест на груди был тёплым. Теперь уже точно не показалось.

Уот сжал его в кулаке. Крест не жёг, но тепло было явным, живым. Слишком теплым для дерева.

«Что ты хочешь сказать?» — пронеслась мысль в голове мальчика. Уот сам не заметил, как подумал об этом. Вопрос просто возник.

Ночью ему снился пожар.

Не огонь — он не видел огня. Только жар. Поглощающий все тело. Но почему-то никаких ожогов. Жар, но без боли, лишь... Тепло внутри, снаружи и где-то далеко слева. Только дым, который лез в глаза, в нос, в лёгкие. Только крики.

В дыме стояли они.

Дети. Те, кого он знал. Те, с кем пел в хоре. Те, с кем бегал по двору, пока батюшка не прогонял. Те, кто сгорел.

Они стояли и смотрели на него. Не звали. Не протягивали руки. Просто смотрели.

А потом один сказал:

— Ты почему не с нами?

Уот хотел ответить, но не мог. Горло сдавило.

— Ты почему живой? — спросил другой.

Голос был знакомый. Очень знакомый. Уот не мог вспомнить, чей он, но точно знал, что этот голос когда-то звал его играть. Когда-то с ним болтал о лягушках, что девчонки противные. Но в голове лишь туман.

— Ты почему живой? — повторил голос.

Уот закричал.