Глава 3 — Пора, пора прощаться

Утро началось. Не с привычного холода ноября, не с пения петуха. Тяжело сказать с чего оно началось, ведь... Оно молчало.

Уот открыл глаза и сразу понял — что-то не так. Привычные тени ночи на балках под потолком сегодня молчали, боясь что-либо сделать. Солнечные лучи едва пробирались в комнату.

Уот сел на краю кровати. Обычно в это время батюшка уже перебирал дрова у печки или наливал чай. Не было ничего. Ни скрипа половиц, ни треска печи. Ни даже кашля.

Мёртвая тишина. Но не страшная. Пустая. Мальчик посмотрел направо. Потом налево. Ничего особенного.

Крест на груди был холодным. Обычным? Но что-то не так. Не в кресте. В душе.

Отец Джозеф стоял у окна.

Не у печи. Не у стола. Стоял и смотрел на улицу. Спина прямая, руки сложены за спиной. В этой спине было что-то незнакомое — какое-то напряжение, которое Уот не умел назвать.

— Батюшка? — позвал он.

Отец Джозеф обернулся. Улыбнулся. Но улыбка была не такая, как всегда. Не тёплая. Не усталая. Какая-то... чужая.

— Проснулся, Уотан, — сказал он. Не спросил — сказал. И обратился по полному имени. Что-то не так, даже Уот мог прочитать эту атмосферу.

Уот не знал, что сказать. Смотрел на батюшку, ждал, когда тот снова станет прежним. Ждал, когда скажет что пошутил или просто устал. Но отец Джозеф уже отвернулся к окну.

— Садись, Уотан, — сказал он, не оборачиваясь. — Чай сейчас будет.

Голос был ровный, спокойный, но в нём не было того тепла, к которому Уот привык. Будто батюшка говорил не с ним, а с кем-то другим. Или с самим собой.

Уот сел за стол. Крест на груди был холодным, но пальцы сами сжимали его, искали тепла. Не находили.

Отец Джозеф поставил чайник на печь, вытер руки о рясу. Движения были медленные, почти сонные. Он достал кружки — большую, тяжёлую, и маленькую, с отбитой ручкой. Поставил их на стол. Посмотрел на маленькую кружку долго, будто видел её впервые.

— Ты сегодня уезжаешь, — сказал он.

Уот не понял.

— Куда?

— В академию. Очень хорошая. Получишь образование, сможешь стать человеком, — тяжело выдохнул отец Джозеф. Его губы дрожали. Ему было тяжело это сказать.

— Какую академию? А как же... Вы, батюшка?

Батюшка сел напротив, положил руки на стол. Пальцы дрожали.

— Экзорцистов.

Слово было знакомое. Уот слышал его от батюшки, когда тот рассказывал про Грани, про тварей, про тех, кто защищает людей. Но зачем ему туда? Он же не экзорцист. Он просто Уот. Просто парень лет 11.

— Я не хочу, — сказал он тихо.

— Не хочешь, — кивнул батюшка. — Знаю.

— Я не поеду, — на сей раз дрожали уже губы Уота, а пальцы сжались в кулак. Почему? Мысли неслись.

«Батюшка отказывается от меня? Почему? Я что-то сделал не так? Я ему больше не нужен?» — в глазах страх, слезы. Боль предательства.

— Поедешь.

— Нет! — вскрикнул Уот, сам не ожидая от себя такого.

Уот вскочил, стул отлетел к стене, а кружка, задетая локтем, упала на пол и разбилась. В груди закипело что-то горячее, непонятное, страшное.

— Я здесь нужен! Тебе нужен! Ты...

— Ты поедешь, — перебил батюшка. Голос был тихий, но твёрдый, как камень. — Так надо.

— Почему?!

— Потому что ты — экзорцист, Уот. Спонтанный. Таких забирают. Это не выбор.

— Я не экзорцист! — Уот сжал крест так, что пальцы побелели. — Я ничего не умею! У меня даже крест обычный! Он просто деревяшка! Он...

— Он тёплый, — сказал батюшка. — Он тёплый по ночам. Он светится, когда ты спишь. Ты сам это видел.

Уот замолчал. Крест под пальцами был холодным, но он знал — батюшка прав. Видел. Не раз. И молчал.

— Это ничего не значит, — прошептал Уот.

— Значит, — батюшка встал. — И ты это знаешь.

За окном послышался стук копыт. Тяжёлый. Чужой. Уот обернулся.

У ворот стояла повозка. А рядом — тот человек в чёрном плаще. Вчерашний гость. Тот, из-за кого батюшка всю ночь не спал. Но теперь капюшон был скинут. Мужчина за тридцать, не сильно стар, моложе отца Джозефа, но явно старше Уота. По крайней мере, ему точно так казалось.

— Нет, — прошептал Уот. — Нет!

Он попятился к стене, упёрся спиной в холодные доски. Крест на груди вдруг стал горячим. Так горячим, что больно.

— Я не поеду! — закричал он. — Не поеду! Не хочу! За что?! Я плохо вел себя?! Я исправлюсь!! Честно!

Батюшка шагнул к нему. Уот зажмурился, готовясь к удару, к толчку, к чему угодно, только чтобы его не трогали, не увозили.

А потом почувствовал на голове тяжёлую, морщинистую ладонь.

— Ты должен, — сказал отец Джозеф. — Ты нужен там. А здесь тебя убьют. Или ты убьёшь. Я не выдержу второй раз.

Уот открыл глаза. Батюшка стоял близко. Очень близко. На лице у него не было улыбки. Была боль. Такая боль, что Уот вдруг понял: ему не легче. Ему тяжелее во сто крат.

— Я не хочу, — прошептал Уот.

— Я знаю. Я тоже, — ответил батюшка. — Прости.

Прости. Простить предательство?

«Или я... Убью? Он видит во мне... Монстра?» — разум Уота метался из крайности в крайность. В это время батюшка обнял Уота. Крепко, так, что стало трудно дышать. Уот вцепился в его рясу, зарылся лицом в складки, вдохнул запах ладана и старости и чего-то ещё, что всегда было батюшкиным, только его. Но... Он не знал, что думать. Как быть? Что... Что он должен испытывать в этой ситуации?

— Не уходи, — сказал Уот в рясу.

— Я всегда с тобой, — ответил батюшка. — Я здесь.

Он коснулся пальцами креста на груди Уота. Крест был горячим. Но батюшка не отдёрнул руку.

Снаружи кашлянули. Терпеливо. Напомнили.

Отец Джозеф отстранился. Взял с лавки котомку — Уот даже не заметил, когда он её собрал.

— Иди, — сказал он.

Уот не двигался.

— Иди, сынок.

Уот взял котомку, надел её на плечо. Пошёл к двери. Остановился. Обернулся.

Батюшка стоял у стола. Маленький, сгорбленный, в старой рясе. Не улыбался. А в его глазах шел дождь, ведь мальчики не плачут. Так ведь? Уот не знал точно.

— Храни себя, — сказал он.

Два слова. Сухо. Просто. Без слёз.

Уот смотрел на него, ждал, что батюшка сейчас скажет что-то ещё. Что-то важное. Что остановит его, не даст уйти.

Но батюшка молчал.

Уот вышел. Медленно. Ноги едва слушались его.

Агент уже сидел на козлах. Повозка была старой, грязной, с навесом из мешковины. Уот забрался внутрь, не глядя на него. Котомку бросил рядом.

— Трогаем, — сказал агент.

Повозка дёрнулась, заскрипела.

Уот обернулся.

Батюшка стоял на пороге. Маленький, сгорбленный. Опирался плечом о стену. Кашель душил его, но он сдерживался, чтобы Уот не слышал.

Уот смотрел на него, пока повозка не свернула за угол. Пока батюшка не исчез из виду.

Батюшка стоял на пороге долго.

Смотрел туда, где только что была повозка. Там уже ничего не было — только серая пелена утреннего тумана.

Он оторвал руку от груди. Пальцы дрожали.

— Хоть раз повёл себя как настоящий родитель, — прошептал он в пустоту.

Он повернулся и медленно, держась за стену, пошёл внутрь.

В храме было темно и холодно. Только лампады теплились у икон.

Батюшка подошёл к иконе Святого — того самого, чей лик был на кресте Уота. Посмотрел на него долго, очень долго.

Потом опустился на колени. Кости глухо стукнули о каменный пол.

Крестился.

— Надеюсь, я сделал правильный выбор, — прошептал он.

Свеча у иконы мигнула.

И погасла.