Глава 5 — По ту сторону врат

Ворота с грохотом закрылись, разделив безопасный мир поселения и неизведанный мир Конструкции. Стэцкий ещё долго не мог оторвать глаз от внешней стороны громадных дверей, будто мысленно всё ещё не хотел покидать безопасный уголок.

Стальные трубы вырастали вверх, одна из другой, как стальные кроны деревьев, некоторые из которых срастались со стенами. Бесконечное тёмно-зелёное небо, берущее оттенки от ядовитых газов и спор грибов. Шагнув к перилам, глазам предстало отсутствие дна, дремучая темнота, распростёртая на сотни метров. В эту бездну можно было бы вглядываться долго, если бы группа не торопилась пересечь стальной мост.

Когда-то он был тут раньше, ещё в совсем детском возрасте. Те обрывки воспоминаний, как он весело прыгал на мосту, как боялся заглядывать за перила, как изумлялся растущей из стен арматуре, — короткими, бессвязными кадрами воспоминания мелькали в голове, пока медик шустро нагонял оторвавшихся вперёд носильщиков и бойцов.

Вся группа состояла из лидера – Фицроя, четырёх носильщиков, трёх бойцов и медика. Такой сбалансированный состав помогал не набирать слишком много людей и при этом быть полезными всем.

Мост от ворот западного входа широкий и длинный. Из прямой плиты пола изредка пытаются, будто побеги травы или мелкие грибы, вырасти железные заусенцы. Иногда образуются неровности из ям или кучек, но их уже никак не выправить, оттого этот мост и выглядел так, будто бы что-то огромное отрабатывало на нём удары.

Уже у окончания моста один из носильщиков, словно опомнившись, передал Стэцкому рюкзак, который до этого нес сам. Там находились медицинские приспособления. «Очень кстати». Действительно, как он собирался помогать группе без всего этого?

Окончание мостика привело к небольшой лестнице, спустившись по которой, все зашли в тоннель в стене. Он был низкий, так что высоким людям пришлось пригибаться, да и низким тоже, — всё равно получить по лбу торчащим заусенцем не хочется. Фицрой и ещё один боец в середине колонны зажгли оранжево-тёплый керосиновый фонарь и дальше пошли гуськом. Колонна людей шла вперёд, толкая ногами мусор. Пахло скверно, и Стэцкий от непривычки заткнул нос.

Фицрой щёлкнул пальцами, чтобы обратить внимание всей группы, и постучал двумя пальцами себе по голове, подавая некий знак. Вся группа без лишних вопросов принялась надевать противогазы, и юноша последовал их примеру. Быть замыкающим в этой группе ему не давали, толкали всегда на середину, если он ускорялся или отставал. Вдалеке показался слабый свет, и тоннель завершился, выходя на открытое пространство.

То был исполинских размеров бетонный цилиндр, и они – букашки на нём. Дна нет, потолка тоже нет. Пустоту цилиндра заполняли железные изваяния, похожие на лесной буревал, корнями держащийся за стены и друг за друга. Многие балки и трубы нарушали законы физики, держась краешком за стены, хотя, вполне возможно, они просто намного длиннее, чем кажется. Как только вся группа полноценно вышла, вверх взлетели стайки птиц, облетавших эту незамысловатую железную сеть как обычный рельеф.

Одна из пернатых облетела трубу, и сев уставилась на группу. Чёрное грязное оперение, железный клюв и впалые, безликие белые глаза вгляделись в каждого гостя их цилиндра. Стэцкий хотел рассмотреть лица других, увидевших эту красоту, но передние уже достали «клешни» для обороны, а боец заряжал арбалет.

«Что такое?» - Уже было хотел спросить Стэцкий, однако увидел знак «Тише», от одного из носильщиков.

Все уже готовились к её оповестительному крику, но та, почуяв дурные намерения, взмахнула крыльями и улетела наверх за сородичами.

Группа выдохнула и дальше буднично двинулась по окружности цилиндра, где был железный мост с невысокими перилами, достающими до пояса. Видно, это сооружение делали долго, ведь оно было многоуровневым: на ветвлениях его крутые лестницы уходили вверх и вниз, и если можно было сказать, что выше них лишь три-четыре уровня, то насколько сооружение опускалось низко, проверить было нельзя.

Лестницы эти построило само поселение. Человек на то и человек, что не подстраивается под мир, а подстраивает его под себя. Сопротивляется проще говоря.

— Фицрой, сэр, не поделитесь, что вы вчера учинили? — залихватски нарушил марширующую песню боец из переднего ряда.

— Чёрт Гегер, такая славная тишина была. — промычал Фицрой в противогаз, поворачивая голову на арбалетчика.

— Колитесь, лидер, с чего коменданта от мутузили? — вновь подстегнул Гегер. — Он опять с синим лицом ходить будет.

Фицрой в ответ лишь фыркнул и, помедлив, ответил:

— Я думал, парой ударов обменяемся и расход объявит, а он гордый оказался… — Группа в ответ лишь покивала, кто-то кому-то что-то шепнул, и лидер, повернувшись, добавил.

— Что-то ты в последняя время силу на рассчитываешь. — Пожал плечи рядом стоящий.

— Не то слово… — прошептал Стэцкий, и один из бойцов к нему повернулся, будто услышал, и медик опустил взгляд.

— Ну нам битый лидер тоже не упёрся! — выкрикнула из колонны носильщица. И Фицрой шикнул на неё, призывая не тревожить Конструкцию криками. Юноша махнул головой в сторону удивившись присутствию женщины.

— Будете орать кто-нибудь нападёт из засады, тогда закончите как Фродэн, — шёпотом произнёс Фицрой, и все с ним согласились.

Разрывая прошлую целостность колонны, к лидеру подошёл один носильщик о чём-то тихо поговорить, а к Стэцкому выдвинулся один из бойцов. Медик поднял голову, но не успел и рта раскрыть, как боец обнял его за плечо.

— Да не хмурься, друг, — постучал боец рукой по плечу сипло подбадривая. — Это обряд посвящения у нас такой. С утра выкидывают из окошка в руки толпы, как бы это… — он потёр пальцы, вспоминая подходящие слова.

— Вырывая из спокойной жизни в жёсткую природу Конструкции? — шёпотом спросил Стэцкий, и боец щёлкнул пальцами.

— Вот даже я так бы хорошо не сказал, рад что понимаешь. — проговорил он и вновь похлопав по плечу, ушёл обратно в первые ряды.

По дороге показалась обломленная часть моста — лишь пара метров, а над дырой перекинута дощечка, по которой все прогулочным шагом и прошли. Казалось, только по спине Стэцкого пробежал холодок в момент, как он подошёл к дощечке. Пройтись, конечно, пришлось: сзади подталкивали, да и была она широченной, и всё же ему было не по себе.

Чуть дальше они спустились по крутой лесенке, недалеко от которой на стене росла целая колония пыльно-оранжевых грибов, покрытых еле различимыми точками.

— Грибы не жрать! — грубо прошипел Фицрой, вполоборота глянув на группу.

— Дураков нет, — отозвался рядом стоящий.

— А ты тогда кто? — толкнул его другой боец, и тот прыснул.

— У меня батя, строитель, какой-то фигни нажрался. Три дня на толчке сидел. А потом вновь поел, угадайте чего? — выдал носильщик, и вся группа тотчас разразилась сдавленным смехом.

Стэцкий почувствовал, что он уже не в наружной группе, где каждый день люди рискуют своей жизнью, чтобы побороться за жизнь поселения, погибая раз в месяц, а просто мило гуляющей кампании. И это чувство даже приятнее, чем просто свобода от поселения. У Стэцкого никогда не было настоящих друзей, в своём возрасте он единственный в поселении. Ближайший к нему по возрасту — сам Фицрой, и то на шесть лет старше.

— Сэр, в чём цель вылазки? — вспомнив про субординацию, спросил один из носильщиков. Стэцкий слушал, но не говорил.

— Чистюли кончились, — так называли тех крабов, что живут в раковинах, — идём на речку собрать десять-двадцать штук и на обратном пути зайдём за целебными травами. Форглану лучше не становится.

Видимо, этот Форглан как раз тогда получил ранение от Струпида и сверху подхватил болезнь.

Наконец группа развернулась к стене цилиндра. Там впереди и пониже был очередной тоннель, вот только никаких нормальных мостов к нему не провели — слишком низко стоит. Зато из самого тоннеля торчит балка. Не раздумывая, Фицрой спрыгнул на неё и махнул за собой рукой. Все по очереди начали спускаться с моста на эту балку, а уже по ней заходить к тоннелю. Один взгляд на этот шаткий трап вызывал дрожь по всему телу, да и сгущающаяся тьма за ней в этом помогала. В пору вспомнить что он боится высоты.

Ну как, высоты он не боится, скорее страшно будет, если он не попадёт на эту балку, хотя она была всего на два метра ниже моста. Выглядела не так устойчиво, как это было на самом деле, да и толщиной не хвасталась. Руки тотчас вспотели, в груди что-то сжалось, а очередь меж тем неумолимо двигалась. Стэцкий без раздумий пропустил носильщиков вперёд, вглядываясь в бездну под балкой. Сможет ли он ухватиться? С такими потными руками точно нет, и тогда он обтёр руки о жестяную рубаху. Балка тряслась под ногами людей, но не хрустела и не гнулась, видимо, крепко вросла, но её поверхность блестела, будто скользкая.

— Чего стоишь? — крикнул ему Фицрой, и юноша обнаружил себя одиноко стоящим на мосту. Люди кончились, надо прыгать. — Очкуешь, что ли?

Ничего он не «очкует», а конструктивно не доверяет этой тонкой балке. Однако показаться трусом перед группой не хотелось: и так самый мелкий, ещё и самый трясущийся. Медик сделал шаг вперёд, но, представив на секунду своё не лучшее приземление, тут же сделал шаг назад, а в ответ раздался смешок из тоннеля. Ну, допустим, «очкует», разве это так странно?

— Кидай «клешню», — разминая шею, скомандовал Фицрой, и Стэцкий, вытащив из кобуры один из инструментов, бросил его рядом с лидером. Тот схватит коготь в полёте, нажав на рычажок, раскрыл и ударом вбил в стену тоннеля. — Не задерживайся очкун! — крикнул он и, развернувшись, пошёл вперёд, пока остальная группа продолжала смотреть на переминающегося юношу.

Ладно, теперь у него есть страховка. И, судя по всему, его не слабо подняли на смех, надо уже прыгать. Стэцкий спустился с моста, свесив ноги, и, оттолкнувшись руками, крепко сжимая трос, прикреплённый к куртке, приземлился на балку. Как только все остальные отвернулись, можно было вытащить свою «клешню» и пойти дальше за остальными.

Тоннель длился недолго: не успели даже дух перевести после прыжка в пустоту, как на выходе из тоннеля с шумом крыльев и свистом вылетели птицы. Поднялся крик, часть полетела наверх, в новый квадратный сектор, а часть — в тоннель, облетая людей. Бывалые быстро закрылись «клешнями», а Стэцкий успел лишь от такой неожиданной атаки упасть на зад. Это ласточки-бритвы, их крылья такие острые, что способны срезать скальп лишь случайно пролетев мимо. От крыльев оставались царапины, в перед глазами пролетали срубленные заусенцы.

Когда свист пропал наверху, слышны были лишь трепыхания под ногой юноши. Там осталась одна единственная ласточка, что, выбравшись, попыталась взлететь, но сразу с хлюпом была придавлена сапогом Фицроя. Острые крылышки замерли в воздухе, и она навсегда умолкла.

— Все целы? — спросил он, посмотрев на оправляющихся.

— Не совсем, сэр, — поднял руку один из охотников, на ней как раз была свежая, кровоточащая рана.

— Медик! — крикнул Фицрой и, махнув головой, показал на бойца, на что Стэцкий быстро среагировал, на удивление самому себе.

Порез был несерьёзный, видно было, что птицы не со зла нанесли ущерб, просто так распорядилась природа. Порывшись в рюкзаке, он быстро нашёл бинт и, поставив рюкзак, подошёл к бойцу с протянутой рукой. В считанные секунды медик пролил пару капель на порез, обеззараживая рану, и обмотал руку бинтом. Боец лишь наблюдал за процессом, не вмешиваясь. Бинт лёг хорошо, несмотря на не лучшую атмосферу, рана вряд ли успела подхватить какое-либо загрязнение.

— Готово. — Вытер сухой лоб врач и боец, осмотрев руку, хмыкнул:

— Спасибо. Клаус в своё время нам просто бинты в руки кидал со словами: «Разберёшься».

Стало как-то приятно. Видимо, Клаус у них лишь давал советы по лечению, и лишь серьёзные ранения обрабатывал сам. Не лучший подход, если хотите, чтобы боец не перекрыл себе кровоток, туго перетянув связки, или, не дай бог, не сделал ещё чего похуже.

— Лишь для того чтобы вы бездари, умели сами выживать, — в ожидании проговорил Фицрой, недовольно осматривая арбалетчика. — Идём уже.

Боец кинул ему салют и подхватил свою сумку. Стэцкий двинулся за лидером, но, увидев что-то краем глаза, развернулся: ему протягивали руку.

— Я Йорген, будем знакомы, — кивнул боец. — Сам бы я ни хрена не перевязал.

Юноша пожал её, преисполнившись гордости и важности. Вот теперь видно, что он тут не балласт, хотя для настоящего достижения этого маловато.

Экспедиция шла дальше, осматриваясь, переговариваясь, и лишь редко умолкала в моменты, когда мимо пролетали птицы. Непонятно, почему все так от них трясутся. По мнению Стэцкого, это чуть ли не самые безобидные существа в Конструкции, за исключением Хрюнов. Эти мясные, толстые котлетки, даже в ярости, могут разве что по бодаться своими мягкими носами-пяточками. Впрочем, вспоминаются дни, когда к ним в клинику заходили фермеры, которых клюнули курицы. Порез был не слабый, и Шарлотта даже не сразу верила, что домашние птички могут такое учинить.

Новый сектор не пестрил чем-то особым, он был пуст. Лишь из стен редко вырастали серые растения и накренившиеся балки, обмотанные колючей проволокой. Сверху, по обыкновению, не было видно потолка, хотя немного заставляла нервничать огромная железная бандура, застрявшая меж стен и запутавшаяся в километрах проволоки, протянутой над ними. На натянутых железных нитях сидели несколько птиц с жестяными крыльями, и длинными острыми клювами, вроде их называли форохами. И что стоило отметить, почти все шли, не спуская с них глаз. Это уже начало утомлять.

— Мы на месте, — сказал Фицрой, держа кусок чернодревного папируса в руках.

Перед группой была большая, путаная сеть из проволок, словно громадная паутина, закреплённая за каменные столбы, пригвождённые к стенам. Уже отсюда можно было услышать шелест речки вдалеке, хотя из-за тёмного марева вдалеке увидеть её было невозможно. Там плавали клубни серой пыли.

Фицрой вновь сделал первый шаг и, схватившись за проволоку сверху, подёргал её на себя. Она даже не шелохнулась, но из-за своей тонкости угрожала обрывом. Его это не смутило. Лидер подтянулся на ней и поставил ноги на пару других натянутых под углом проволок, и пригнулся под третьей. Вся группа, поправив рюкзаки начала перебираться за ним следом. Стоит ли говорить, что железная паутина подвешена над бездной? Куда ни глянь, бездна. Как тут вообще могли выжить другие животные?

Стэцкий опять почувствовал комок в горле. Конструкция — это ещё и постоянная высота. Жить на дне никогда не получится, так как сверху вечно что-то падает, да и, по слухам, на дне обычно всегда ядовитые моря или нескончаемые руины.

— Боишься? — послышался голос сзади, это говорил Йорген.

— Нет, — отмахнулся Стэцкий и подошёл ближе к паутине, но взяться за нить не решался.

— Смелый. А я вот постоянно боюсь по ней лазить.

— Правда? — Медик обернулся к бойцу, его слова казались немыслимыми.

— Ага, — Йорген подошёл и взялся за нить. — Тем не менее, упасть с паутины, когда ты уже на ней, даже специально тяжело. Ты только глянь, — произнёс он, указывая пальцем в бездну. Сеть продолжалась ещё очень долго и лишь обрывалась там, где заканчивалось освещение.

— Пожалуй, — согласился юноша и, поморщившись, посмотрел по сторонам.

А откуда в Конструкции появляется освещение? Если приглядеться, сверху оно слабо падает, будто бы исходит отовсюду. Единых источников света нет, но и идут они не на ощупь. Подняв взгляд на паутину, едва можно было различить её цвет, стены за ней и чёрные человеческие карабкающиеся силуэты.

Медик, набрав в грудь воздуха, схватился за паутину и пошёл вслед за Йоргеном. На самом деле перебираться было действительно легко и даже как-то безопасно. Даже мёртвое тело имело не очень много шансов упасть сквозь всю эту стальную паутину из проволок, да и их куртки цепляются за каждую мелочь. Через минуту они уже оказались на стороне, где уже был очень хорошо слышен звук воды, а в тумане зажегся фонарь.

Фицрой поднял его над собой и оглядел группу.

— «Клешни» на изготовку, осталось проехаться вниз. — Он опустил фонарь, демонстрируя край обрыва.

Все сняли инструменты с кобуры и начали по одному подходить к обрыву. Люди цеплялись за край и быстро съезжали вниз с металлическим треском. Сначала спустились воины, и медика толкнули вперёд. Ну что ж…

Спуск прошёл без эксцессов, благо Стэцкого к спускам тренировали, и он, как будто бывалый, проехался до низа и сложил «клешни» в кобуры, ожидая остальных. Последним спустился Фицрой и вновь подал свет, обходя толпу людей. Сощурившись он сделал пару шагов, после обернувшись к группе с призрачной улыбкой.

— Пришли, садимся у Ромины. Теперь дело за носильщиками. — Он сплюнул от попавшей в рот пыли и пошёл на звук.

Вскоре пыльная завеса рассеялась, и глазам предстал не плотный пол, усыпанный то ли опилками, то ли мелкими камушками. Он был серый и приятный на ощупь, кажется, походил на пепел. Впереди целые горы завалов из металлического мусора, на котором спали форохи. Под кучами текла вычурно чистая водяная речка, уходящая руслом наверх, куда-то за другой сектор, не видимый из-за исполинской стены. На такой огромной платформе, редко бывает так, что не видишь бездны. Они на крепкой земле, стало намного спокойнее. Что следовало добавить, так это растущее напротив куч, у речки, целое чернодрево, своими безлистными ветвями разгромоздившееся и будто угрожающее тем, кто внизу. На дереве была выточена надпись: «Ромина, уголок жизни».

Фицрой снял противогаз и вдохнул чистый воздух, что вытеснял пыль и прочую гадость. Он поставил фонарь у дерева, и вся группа, снимая защитные маски, начала немного разбредаться: кто сел у чернодрева, кто сразу пошёл умыть запотевшее от противогаза лицо в чистой воде. Йорген, например, просто сел на землю и поворошил пепел под собой. Бойцы криками и топотом согнали форохов с куч, а носильщики нагнулись над речкой, высматривая чистюль, коих было в достатке.

— Йорген, а не расскажете, как это вообще — ходить на экспедиции? — спросил Стэцкий, присев недалеко от бойца.

— Ко мне — на «ты». Мы с тобой равны, друг, — махнул он рукой, — а экспедиции — это в первую очередь адреналин, лишь он позволяет чувствовать себя живым. Представляю, как тебе там было трудно, небось, весь заржавел.

— Пф… не то слово, — фыркнул юноша, отводя взгляд на носильщиков. Те вытаскивали из речки металлический мусор и кидали в кучу. — И вам не страшно?

— Спрашиваешь ещё? Конечно, страшно! И высота, и звери, и вся эта нечисть, которую я не видел, но уверяют, что её много.

— Какой такой нечисти?

— Лучше о ней лишний раз не трепаться. Главное то, что нужно быть осторожным, и тогда ощущения будут просто незабываемыми.

Трудно было не согласиться. За семь циклов, в узких кругах, именуемых неделей, Стэцкий пережил больше, чем, пожалуй, за триста циклов. Самая насыщенная на события неделя, и, кажется, дальше только больше.

Фицрой, пара носильщиков и бойцы уже расселись вокруг фонаря и начали более спокойно переговариваться. Местность была открытой, неоткуда внезапно напасть, да и речка, чернодрево — всё действовало на спокойствие. Боец, коего называли Гегером, сел ближе к Фицрою и, достав что-то из рюкзака, громко объявил:

— Господа, кто хочет шиповухи? Собственного производства!

Все мгновенно отказались, но как только среди говора проскочил вопрос: «Где ты её взял?», он с задором рассказал:

— Я её на одной из прошлых вылазок приметил и решил по старому рецепту бабки дома сварить. Поварилась, у краба почистилась, и вот, правда, я не пробовал.

— Вот от чего краб-то у тебя сдох! — крикнула девушка, по колено стоящая в речке, показывая повисшего на перчатке членистоногого.

— Да ну. Из-за этого, разве? — не понял Гегер. — А краба того я, кстати, тоже съел, — закончил он и закинул сушёные листья себе в рот.

Шиповуха — это обработанные растения, при жевании которых, скажем так, расслабляется тело, появляется лёгкое опьянение, а в кровь начинает поступать «никотин». Стэцкий как-то хотел попробовать, но мать запретила, рассказала, что эта штука вырабатывает зависимость и пагубно влияет на организм. Ей лучше знать, она старше.

Пара носильщиков, пока занимались отловкой, пили воду, что смущало медика: она, конечно, выглядит чистой, но лучше пить кипячёную. Этого он им не сказал, лишь подумал. Молод ещё слишком, указывать бывалым.

Один из носильщиков обошёл сидящий и приблизившись к медику со спины окликнул.

— Ты же медик? Подскажи, чего тут так нарывает? Аж по всей руке отдаёт, — сказал он, протягивая руку без перчатки. Это был ужас. Вся его рука была в мозолях и шрамах, а на стороне ладони, рядом с большим пальцем, — тёмно-красное неприятное пятно, в центре которого пятно потемнее. — Синяк какой, что ли?

— Боже мой… — тотчас испугался юноша. — Это стальная заноза, вы их не вытаскиваете?

— Стальная что? — переспросил носильщик и сел на корточки рядом с медиком, что уже схватился за его руку.

Стэцкий вытащил из рюкзака скальпель, и носильщик выдернул руку из хватки с криком: «Мне ничего отрезать не надо!».

— Да я не отрезаю! — крикнул в ответ Стэцкий. — А отковыряю. Стисните зубы, это неприятно.

Это был первый серьёзный приказ, как от врача к пациенту, и видно было, что его тону сходу доверились. Все обратили внимание на процесс: как носильщик закрыл глаза и морщился, но не издавал звуков, лишь сдавленные хрипы пролетели, когда из кровоточащей ладони вынули железную опилку.

— Повезло, что это медь, и ржавела она медленно, — говорил Стэцкий, хмурясь. — Ещё 20 циклов, и руку было бы уже не спасти.

— Чё? Эта фигня прям настолько серьёзная? — Держась за руку, спрашивал носильщик, пока её обматывали бинтами.

— Очень.

— И что будет, если не вытаскивать её долго? — спросил Йорген, полностью повернувшись к Стэцкому.

Только сейчас он заметил, что все взгляды направлены на него. Все разговоры утихли, всем было интересно, что будет, и тогда стало ясно, что лучше один раз показать, чем сто раз рассказывать. Юноша встал и, подняв штанину, продемонстрировал левую ногу всей группе, которая в момент охнула. Вся нога имела жёлтовато-оранжевый оттенок, демонстрируя, что будет, если допустить ржавчину слишком глубоко. Такова коррозийная болезнь — явление, при котором повышенное железо в крови людей начинает окисляться из-за слияния с железом Конструкции. На самом деле всё только выглядело плохо, нога не болела, и, как помним, на неё можно опираться и спокойно бегать, лишь раз в несколько циклов вкалывая специальную сыворотку, что замедляет окисление тканей. Без сыворотки никак, будет плохо. Так и до старости прожить можно, но хотелось бы найти настоящее лекарство, которое, по словам старосты, существует.

Зрелище настолько отвратило людей, что бойцы и носильщики, бросив свои дела начали осматривать себя, пытаясь разыскать на себе занозы, и находили их, по учениям Стэцкого вынимая. Где не получалось — помогал медик. Даже Фицрой, оглядев ноги, вытащил пару заноз и с облегчением выдохнул, наблюдая за работой медика.

Разговоры сменились, охами и вздохами от боли. Когда все «почистили» себя, прокатился общий вздох, и все вернулись к своим темам.

Смахнув пот, юноша сел у фонаря поближе, на казавшееся ему уже заслуженное место. Вновь оживился говор, носильщики погружали последних крабов. И тут в верхней части живота прижало, а рот будто высох. Медик встал и, обратив внимание Фицроя, похлопал по груди пальцами.

— Мне нужно отойти, — протянул он, и лидер группы отмахнулся рукой мол: «Да вали куда хочешь».

Стэцкий отошёл от группы подальше, чтобы никто не видел, как его тошнит. Это не какая-то болезнь, это норма. У большей части зверей, людей, большое содержание железа, и поедание мяса рано или поздно приведёт к «отрыжке» — коей на самом деле была ржавая рвота. Раз в неделю приходится очищать желудок от лишнего металла, и процесс этот неприятный. Сделав дело поодаль от группы, Стэцкий отдышался и вздохнул полной грудью, ведь дискомфорт тут же улетучился.

Взгляд уцепился за какую-то нору в стене, и ноги сами инстинктивно повели к ней. Любопытство захлестнуло сильнее страха, и юноша подошёл к норе. Она была широкой, чтобы в неё прошёл человек. Она манила, шептала что-то, оттуда, кажется, исходил свет. Лишь ударившись об заусенец в ней, Стэцкий понял, что уже внутри. Как это произошло? Вокруг темнота, лишь из выхода бьёт поток света. Тело в норе развернулось и спешно поползло обратно, как вдруг рука зацепилась за некий ящик. Глаза привыкали к темноте медленно, но уже можно было различить какой-то кристалл. Стэцкий прищурился и увидел несколько стеклянных панелей.

Перед ним — какой-то схрон. Ящик, в нём кристаллы, другие ёмкости рядом накрыты какой-то тряпкой, и, отодвинув её, глазам предстали странные обработанные пластины с маркировкой. В других ящиках — арбалеты, в третьих — консервы, поверх лежал странный предмет чем-то напоминавший свисток. В сам ящик вбит кол с тряпкой на нём. Флажок.

Изо всех сил сконцентрировавшись на рисунке, юноша понял, что это. Слабый свет с наружи норы осветил эмблему фороха, пробитого насквозь болтом. Вновь осмотревшись, Стэцкий поднялся и попытался выбраться, напоследок сложив всё, как и было.

Повезло же ему наткнуться на схрон враждебного клана…