Глава 2 — После падения

Одинокая душа скользила сквозь пустоту. Не космос — нечто глубже, обширнее. Пространство без формы, без звёзд, без стен. Ни границ, ни вектора. И всё же он знал направление.

Тела не было — лишь осознание себя. Ни рук, ни дыхания, ни взгляда. Только чувство движения, как дрожание мысли в бесконечном сне. Время давно перестало существовать. Осталась лишь непрекращающаяся тяга куда-то вперёд.

Изнутри всё это ощущалось как покой, но за его пределами нарастало напряжение — незаметное, как рост волос, как сдвиг тектонических плит вглуби материка. И в этой безбрежной серости вдруг что-то забрезжило.

Там, вдалеке, вынырнула форма. Планета. Её поверхность — серая, тронутая слабыми отблесками пепельного сияния — разрасталась в поле зрения, медленно, но неумолимо.

С ее поверхности вырывались тончайшие искры — крошечные, будто пыль, но с направлением. Поток. Лента светящихся точек. Они взмывали, как прах вспыхнувшей кометы, вылетая из атмосферы.

В следующее мгновение он был среди них.

Его душа влилась в этот поток. Вокруг — полупрозрачные силуэты. Лица без возраста, черты — размытые, но каждый взгляд был устремлён вперёд. Они не двигались — их несло. Ни страха, ни сожаления. Только бесконечное стремление.

Он был не один. Он был частью.

Сквозь поток, сквозь мягкие призрачные оболочки, он увидел это.

Впереди зиял овал — рваный, как след от когтя в самой ткани мироздания. Свет, исходивший от него, был бледно-оранжевым, с жемчужным переливом. Ни бликов, ни теней — лишь равномерное свечение, как персиковый свет сквозь плотный утренний туман.

Форма объекта менялась. Овал, вертикальный ручей, слепое пятно. Его невозможно было зафиксировать — он был, но не для глаз. Он был не вещью, а ощущением.

Души, приближаясь, начинали терять очертания. Не исчезали — расплывались, как тушь в воде. Цвет, контур, даже присутствие — всё растворялось в свете. Но это не пугало. Это тянуло.

Мысли мужчины замедлились. Ядро его сущности дрогнуло.

«Это… прекрасно».

Он не думал. Душа сама потянулась к свету. Его влекло внутрь, к покою, к полноте. Он хотел стать частью этого. Частью чего-то большего. Больше, чем он сам.

— Андрэ…

Звук резанул сознание. Голос был чужой. Имя — не его. И всё же он дрогнул. Казалось, его окликнули. Его. И всё равно — что это значило рядом с этим светом? С этим раем?

Он оттолкнул мысль. Обрезал её, как ненужную нить.

— Андрэ!

Теперь голос прозвучал рядом. Почти касаясь, почти шепча у уха. Он обернулся — раздражённо, с отчётливым желанием уничтожить помеху.

Никого. Лишь поток душ, и мерцающая вдали планета.

И вдруг — удар.

Что-то врезалось в него с силой, выбивая из потока. Мужчина отлетел вбок, как выброшенная из воды рыба. Поток не остановился — он понёсся дальше, оставив его в одиночестве.

Мужчину потянуло вниз, к планете.

Он падал. Планета — всё ближе. Свет — всё дальше.

— Нет! Забери меня!

Рука протянулась к исчезающему овалу, но была бесплотна, беспомощна. Объект стремительно исчезал вдали. Белый свет заливал взор. Всё дрожало.

— Андрэ!

Он распахнул глаза.

И резко сел в кровати. Сердце колотилось. В ушах — глухой звон.

— Завтрак стынет. Вставай уже.

Молодой мужчина моргнул. Пот стекал по виску.

Он не сразу вспомнил, кто он.

***

«Мерзость».

Андрэ шёл в общую комнату и пытался выкинуть из головы остатки сна. Напрасно. Как и всегда. Стоило лишь на миг вспомнить о том бледном, мерцающем свете — и нутро скручивало, будто от гнилого мяса. Тошнота подступала с неожиданной силой.

На столе уже дымился завтрак — похлёбка из репы и кусок вчерашнего хлеба с солью. Рядом — жестяная кружка с чаем, настоявшимся на траве и сушёных корнях.

И на этом же столе, деловито обнюхивая ложку, сидела серая крыса. Его крыса. Не хватало только…

— Опаздываешь!

Резкие хлопки по плечам заставили его вздрогнуть. Он закатил глаза, не поворачиваясь — это могла быть только она.

Андрэ сел за стол. Марвен, поджав губы, уселась рядом — недовольство скользнуло по её лицу, как тень. Она ждала реакции, а он её не дал.

Помолчав, они оба склонили головы, пока женщина шептала короткую молитву богине полей.

— Халивра, корми нас, как кормишь землю.

Молитва была короткой. Слова — механическими. Но рука Марвен, сделавшая знак, была быстрой и точной, как у солдата.

Андрэ, не мешкая, отломил кусок хлеба и протянул крысе. Потом принялся есть сам.

Марвен бросила на крысу холодный взгляд, но ничего не сказала. Лишь вздохнула — и тоже потянулась к похлёбке.

«Как же её корёжило ещё месяц назад».

На губах Андрэ мелькнула тень ухмылки.

Это не ускользнуло от взгляда матери.

— Ты подумал о женитьбе?

— Мам, ну не за столом же…

— А что такого? Крыса тебя вот не смущает.

Андрэ тяжело вздохнул. Сам навлёк.

— Мам, мне только пятнадцать. Время ещё есть.

— Тебе уже пятнадцать! Пора уже задуматься о семье.

— …

— Андрэ, я серьёзно.

— Хорошо. Я подумаю, мам.

Марвен уже набрала в грудь воздух, готовая выдать тираду, но заметив, как он хмурится, резко сменила тон.

— Только не затягивай, сынок. Ты же знаешь… мы не из тех, кто выбирает.

Взгляд Андрэ стал тяжёлым. Слишком.

Марвен отвела глаза и заговорила о другом — щебетала о травах, заготовках, о скорой зиме, о том, как у соседей опять сдохла коза. Голос у неё был бодрый, почти весёлый.

Андрэ смотрел на неё молча. Пятнадцать лет. Он ждал этого дня всю свою новую жизнь, но теперь в груди было только глухое, вязкое чувство — как будто изнутри тянуло назад.

В памяти ещё была свежа та пещера. Кинжал. Фигура. Крик. Всё было так близко, будто это случилось вчера. Но нет. Пятнадцать лет назад.

«Скоро я покину деревню… и стану преступником».

Он доел в молчании, натянул куртку, затянул ремень и прицепил к поясу нож с облупившейся рукоятью — подарок матери. Крыса юркнула во внутренний карман, привычно там устроившись. Сегодня он шёл в лес.

— Подожди-ка!

Он уже стоял у порога, когда Марвен догнала его.

Два пальца уткнулись ему в щёки.

— Ну же. Почему ты такой хмурый? Улыбнись!

Она подтолкнула уголки губ вверх — и на лице Андрэ появилась натянутая, пустая улыбка.

— Мам, опять?..

Посмеиваясь, он попытался отбиться от своей неугомонной матери.

— Вот! Улыбка тебе идёт больше.

Он покачал головой, открыл дверь и шагнул наружу.

Едва он вышел, как в лицо ударил влажный воздух — терпкий, деревенский. Тропинка, ведущая от дома к лесу, была утоптана сотнями шагов — его, матушкиных, соседских. Лужи, клочья травы, следы телеги.

Слева за покосившимся плетнём что-то грохнуло, и следом взвился визг:

— Да чтоб ты провалился, пьянь дранная!

— Сама ты дрянь, старая ведьма!

Мимо него с визгом пронёсся лохматый мальчишка, гонящийся за курицей, потрясая прутом. Перепуганная птица едва не врезалась в ноги Андрэ. Он увернулся, не замедляя шага.

Андрэ вздохнул. Утро. Как всегда.

И тут — флейта.

Тонкая, едва различимая, будто ветер играет на тростинке. Нечто тянущее, чистое, чужое. Он остановился, прислушался. С каких пор у них в деревне появился флейтист?

Мысль возникла и тут же исчезла. Плевать. Он шёл в лес.

Помахал встречной старухе, которая как раз выливала помои. Та кивнула. Подросток с торбой на спине, ножом на поясе, и крысой — вот уж привычное зрелище.

Из кармана шевельнулась серая морда. Крыса, зевнув, выбралась наружу и ловко взобралась на плечо. Уселась, ухватившись коготками за ворот куртки.

Он двинулся по утоптанной дороге к лесу, кивая всем, кого встречал. Женщина у колодца — кивок. Плотник, чинивший забор — поднятая рука. Дети с палками, играющие в воинов — сдержанная улыбка.

Вскоре деревня осталась за спиной. Поля смазались, расползлись, и впереди возникли тёмные силуэты леса. Ступив под кроны, Андрэ едва ощутимо выдохнул.

Деревья обступали со всех сторон. Листва шептала, птицы рвали воздух криками. Лес пах землёй, влагой, подгнившей листвой. Где-то поодаль хрустнула ветка, наверху мелькнуло белое брюшко белки. Лес жил, дышал, не знал ничего о людях и не хотел знать.

Крыса пискнула. Резко. Не как обычно — не из баловства. Пронзительно. Она глядела в сторону куста.

Андрэ остановился. Взгляд крысы — цепкий, застывший. Он молча подошёл к ближайшему дереву, отломал кривую сухую ветку и ткнул ею в куст.

Шорох. Рывок. Скользкое тело. Он рванулся вперёд, пригвоздив змею к земле всей тяжестью палки. Та зашипела, изогнулась, извивалась.

Второй рукой — нож. Один быстрый удар. Голова змеи отлетела в траву. Дёрнулась. Замерла.

Он выждал пару секунд, вытер лезвие о мох и повесил тушку на пояс, рядом с мешочком — туда, куда обычно собирал коренья и мелочь. Места хватит.

Он почесал крысе затылок. Та довольно фыркнула, шевеля усами.

— Умница. Уже отработала завтрак.

Он двинулся дальше, продираясь сквозь листву.

Лес становился глуше. Тише. Меньше птиц. Меньше звуков. Под ногами — мокрый мох, грибная подстилка, плесень. Воздух — как в колодце.

Андрэ остановился у большой лужи. Гладкая, как зеркало. Он взглянул вниз.

Худощавый подросток смотрел на него снизу вверх. Тёмно-каштановые волосы. Серо-зелёные глаза. Резкие черты. Взрослеющее лицо.

Единственное, что в нём действительно выделялось, — взгляд. Глубокий, тяжёлый, не по-детски осознанный. Он не просто смотрел — будто бы притягивал. Бездна, маскирующаяся под зрачок.

И там, в глубине одного из них, вспыхнуло.

Оранжево-жемчужный отблеск. Едва заметный. Но Андрэ увидел. И этого хватило.

Он вздрогнул, резко отшатнулся и ударился спиной о дерево. Воздух выбило из лёгких. Где-то рядом зашипела крыса, издала истеричный, резкий, надрывный писк — не звериный, а почти человеческий.

Он её не слышал.

Внутри уже началось.

Тот свет. Тот миг. Он вспыхнул целиком. Вся сцена — разом. Свет. Голос. Пещера. Убийство. Клинок. Всё.

Он задыхался.

Сердце билось в горле. Лоб покрылся испариной. В ушах — гул, будто кто-то гремел цепями в колоколе. Деревья гнулись, воздух дрожал.

Руки онемели, ноги подогнулись. Кожу пробил холод. Мир перестал слушаться. Казалось, сейчас его вывернет наизнанку.

Он упал на колени.

— Уже нашёл обед себе и подружке?

Андрэ будто вынырнул. Резкий выдох, и голова вскинулась сама собой.