Глава 2 — Остановка: Кумамуру

Утром я проснулся очень рано — еще до того, как по дому начал бродить обычный шум утра. Поездка обещала быть долгой, поэтому я заранее собрал все вещи: зубная щетка в пластиковом чехле, запасные носки, взял одежду, паспорт, взял все свой наличные и ту самую старую записную книжку, которую я всегда таскаю «на всякий случай». Родителей я не стал будить — зачем их тревожить за пару часов до обеда? Пусть спят, переволнуются — мне не хотелось добавлять им лишних переживаний. Главное — я предупредил, сказал, что уезжаю, и на этом считал свой долг выполненным.

Восемь часов — первый автобус. Через два часа пересадка на другой, через ещё час — третий. Потом два метро, поезд и пешком двадцать пять минут по не очень приятной дороге. Списки пересадок я выучил наизусть ещё вчера, как заклинание. Лень сдавала мне этот маршрут отборную психологическую войну: «Можешь же остаться дома, свернуться в одеяло, смотреть сериалы». Но я не мог. От осознания того что в данный момент, моя сестра может быть в великой опасности я не мог остановится, я должен её найти.

Часы тянулись бесконечно медленно. На остановках люди занимаются разными вещами: кто-то сидит с ёмкостями кофе, кто-то — с рюкзаком и надорванной улыбкой. Я держал взгляд в окно, но мой мысли были совершенно не здесь. Спать нельзя: просплю пересадку, а это было бы катастрофой. Так и пролезали часы: автобусы, улицы, автобусы снова. Я всегда относился к автобусам с равнодушием — они шумные, с тусклыми лампами и запахом старых сидений. Метро — другое дело: его холодная логика мне нравилась, эта рваная симметрия эскалаторов и плит, запах тормозов и людей, уткнувшихся в свои дела. В метро я всегда чувствовал себя чуть спокойнее. Но сегодня мне предстояло сидеть в вагоне три часа подряд, затем ещё два часа в другом метро, и потом — поезд на окраину. И всё это сопровождалось походом длиною в двадцать пять минут по мостовой, где летом дует, а осенью промозглый ветер пробирает в кости.

Я попытался заниматься чем-то: читать книгу, загружать музыку, переводить взгляды на лица попутчиков. Но ничто не держало меня дольше пяти минут — мысли снова упрямо возвращались к городу. Так прошло несколько часов: пересадка за пересадкой, шум, объявления по громкой связи, и я уже начинал считать станции как отметки на дистанции.

Когда я перелез с одного автобуса на другой и, наконец, вышел на последней платформе, мне показалось, что до пункта назначения осталось всего ничего. Автобусы закончились и я вздохнул: «Наконец-то», — хотя впереди ещё был целый марш маршрутных узлов. Я сел в вагон метро и устроился поудобнее, готовясь к трём часам монотонного покачивания. В этом вагоне было немного народу: две женщины с тяжелыми сумками, парень в наушниках, женщина с ребёнком, и двое мужчин на задних сиденьях — они и привлекли моё внимание.

Разговор шёл тихо, но достаточно ясно, чтобы привлечь ухо. Я сначала не стал поддаваться любопытству, но потом мне стало интересно — о чём могут разговаривать два незнакомца рядом, в то время как я сам направляюсь в город у которого было очень странное название, и название ему Кумамуру.

Они говорили совсем рядом — тихо, почти шёпотом, но у метро своя акустика: звук бежит по вагонам и складывается в понятные фразы.

«— Ты слышал? Они говорят, что на Восточной улицы опять исчезли люди», — произнёс один, голос его был низкий, хрипловатый.

«— Город — как сито, — ответил второй, — все трещины в нём видны, только люди предпочитают не смотреть. Я видел ту женщину — шрамы на руках, всё прикрывала шарфом. Говорила, будто видела его тень».

Я подсел ближе, притворившись, что ищу место для рюкзака. Мужчины даже не заметили, что их слушают. Их разговор — сначала казался пустыми сплетнями, но постепенно приобретал форму: они говорили про старые дома, про закрытые чердаки и про то, как будто тень поглощает их.

«— Тень?» — переспросил первый. — «Ты имеешь в виду того самого? Ну, не знаю — город полный слухов. Кто-то видит, кто-то делает вид, что не видит».

— Ну не знаю, — протянул первый, переводя взгляд с объявления на табло туда, где вагон чуть покачивался. — Хотя это всего лишь слухи, никто ничего не подтверждал.

— А мне кажется — взаправду, — ответил второй мужик, и в голосе у него скользнула усталая уверенность. — Тени не берутся из ниоткуда.

— Тогда почему полиция не действует? — усмехнулся первый. — Может, боится. Кто его знает.

— Боится-то, а как же, — буркнул второй. — Ты разве не слышал про старую психбольницу в Кумамуру?

Первый хмыкнул:

— Да ну, брось. Ты ещё скажи, что она работает. Её лет десять как закрыли.

— Закрыли-то закрыли, — понизил голос второй и наклонился ближе. — Но люди видели там тень. Его тень. Говорят, будто силуэт гуляет по коридорам, где ни души.

— Да ну, брешешь ты, — отмахнулся первый, но глаза его дрогнули. — Наверное, какой-то бродяга или дети залезли.

— Нет, правда, — упрямо сказал второй. — Я слышал от знакомого, что он там проходил ночью мимо, видел в окне. Силуэт… как будто мужчина с чем-то на плече.

Первый поморщился:

— С чем?

— Ну… знаешь… похожее на кастет.

В вагоне повисла короткая тишина. Даже гул рельсов будто стал глуше.

— Глупости, — наконец выдавил первый. — Та больница и днём жуткая, стены облупились, крыша течёт. Чего ему там делать?

— Никто не знает, — пожал плечами второй. — Но место это — словно гниль внутри города. Все знают, но обходят стороной.

— Если это и правда он, — снова заговорил первый, — то туда лучше и носа не совать.

— Ага. Только знай: кто видел его у психушки, тот долго не живёт.

Он произнёс это тоном, будто ставил последнюю точку, но взгляд его заметно дрогнул.

— Говорят ещё: кто появится в этом городе, тот не вернётся прежним, — шепнул второй так, будто говорил о чем-то запретном. — Жуть же, скажи?

— Да есть немного, — пробормотал первый, пожав плечами, — но я всё равно ни за что туда не поеду.

— Что страшно? — поддразнил второй.

— Да нет, чего там бояться, — отмахнулся первый. — Ну так поехали?

— Да нет, че-то не тянет, — пробурчал второй, будто соглашаясь и споря одновременно. — Всё ясно, короче, с тобой.

Он сделал паузу, посмотрел на меня, будто собирался добавить что-то важное, и тут же ускорил фразу:

— Кстати, а ты знал, что говорят, что там на самом деле…

Не успев договорить, его прервал сигнал остановки. — Эй, это наша, — бросил первый и встал, хлопнув по сиденью так, что я чуть не упал со сиденья.

— Вот ж блин, точно, — проворчал второй.

Двое мужчин переглянулись. Сигнал остановки уже загорелся, но они не спешили вставать — словно последний кусок разговора был важнее, чем поездка.

— Если он действительно вернулся… значит, скоро будет кровь, — сказал первый, и голос его дрогнул, как будто сам боялся услышанного.

— Тсс! — второй резко дернул его за рукав. — Только не упоминай его имя в городе, слышишь? Даже шёпотом. Здесь стены тонкие, а уши у города длинные.

— Но люди ведь должны знать, кто за этим стоит… — начал первый.

— Люди знают, — оборвал второй, уже поднимаясь. — Просто делают вид, что не знают. Иначе… они сами станут следующими.

Он бросил быстрый взгляд через плечо, будто проверяя, не слушает ли кто-то их слова, и только после этого шагнул к дверям. Первый нехотя поднялся вслед за ним.

Сигнал повторился, двери зашипели, и двое мужчин покинули вагон, растворившись в потоке пассажиров. Их голоса ещё звенели в ушах, и особенно эта фраза — «если он действительно вернулся… значит, скоро будет кровь».

и их фигуры быстро слились с потоком людей на платформе. Я остался сидеть, с рюкзаком на коленях и с тем пустым, гудящим местом в душе, где до минуты назад ожидал услышать окончание фразы. «Что же он хотел сказать?» — думал я, пока метро вновь набирал ход и вагон наполнялся ритмическим шелестом колес.

Следующий час я провёл в попытке вылепить из их обрывков хоть какую-то форму. Иногда слова всплывали фрагментами: «тень», «не прежними», «полиция боится», «Восточная» — но самый живой из всех обрывков — «там на самом деле…» — упирался, как игла, в сознание и вызывал раздражающее желание докопаться до сути. Я мысленно прокручивал возможные окончание фраз: «там на самом деле живут люди без лиц», «там на самом деле прячут правду», «там на самом деле — другой мир» — и каждый вариант звучал и глупо, и правдоподобно одновременно.

Когда я вышел на пересадке, воздух ударил в лицо и привел в чувство. На перроне было прохладно; кто-то курил в сторонке, чей-то громкий смех отскакивал от бетонных стен, а над головой маячил указатель — «Восточная — платформы 3–4». Я остановился, чтобы записать в записную книжку то, что успел услышать: «Двое мужиков — разговор — Восточная — ‘не вернутся прежними’ — ‘там на самом деле…’» Пальцы слегка дрожали.

Дальше маршрут тянулся как тугая струна: ещё одна пересадка, ещё длинный вагон, и наконец поезд, который должен был довезти меня ближе к окраине. Поезд был пуст — людей не было от слово совсем, меня это немного смутило но так как я был сильно уставший и напряжённый, я вваливались у окна и начал слушать музыку, в самом поезде находились фасады с облупившейся краской, вывески с приоткрытыми вопросами, приклеенные объявления «сдаю», «пропажа кота» — все эти мелочи казались частью единого, тихого шёпота города.

В голове промелькнул образ женщины со шрамами на руках — та, про которую говорили мужики. Я представил её в шарфе, с глазами, полными отвержения и тайны, уходящую по узкой улочке Восточной. Кому же она рассказывала свою историю? Кому верили? И если люди меняются после визита в Кумамуру, то что именно меняется — сердца, лица, судьбы?

«Если ты ищешь правду, — подумал я, — тебе придётся спросить тех, кто молчит». Не менее важно было и то, что за молчанием может скрываться: страх, соглашение или слепая привычка. Люди привыкают к странностям так же, как к новым мостам и развалинам — сначала замечают, а потом перестают.

Я вспомнил слова второго мужчины: «Слухи — это то, что остаётся, когда правда уходит». Может быть, именно так и было: правда ускользала, а на её месте крепла легенда, куда проще объясняющая пропажи и странности. Но слухи могли искажать, подкрашивать, вносить свою ложь. Нужна была проверка — свидетель, доказательство, взгляд изнутри.

На выходе из павильона у меня мелькнула мысль: я не мог просто сидеть и ждать. У меня была сестра — мысль о ней возвращалась с удвоенной силой. Если Кумамуру меняет людей, то это уже не городские байки — это угроза. В записной книжке я аккуратно дописал: «Найти Восточную. Найти ту женщину. Узнать, что значит «не вернуться прежним».

Я остановился на минуту у лавочки, купил бутерброд у старика с тележкой и слушал, как воркуют голуби на крыше заброшенной остановки. Люди вокруг шли своим путём, не глядя в сторону моих помет и волнений. Это странное чувство — быть единственным, кто заметил трещину в обычном порядке вещей. С одной стороны — одиночество, с другой — свобода действовать.

День тянулся, солнце опустилось ниже, и в воздухе повисла тёплая тень сумерек. Чем ближе я подходил к окраине, тем гуще становился воздух: смешение запахов вина, мокрой земли и древних кирпичей. На горизонте показалась вывеска с названием — Кумамуру — и у меня внезапно похолодело в груди. Название было простое, почти безэмоциональное на табличке, но в нём звучала та самая пустота, которую заполняли слухи.

«Ладно, — сказал я себе вслух, — если кто-то хотел меня отговорить — у него не получилось». Я глубоко вдохнул, затянулся решимостью и шагнул в сторону Восточной улицы — туда, где, по словам неизвестных, исчезают люди и где, возможно, спрятана правда, которую я был готов откапывать, даже если она причинит боль.

И хотя я так и не узнал окончание фразы того мужчины — «там на самом деле…» — это недосказанное стало для меня топливом. Я шёл по городу, который прячет правду, и с каждым шагом ощущал, что вопрос теперь задаю не только я. Город, казалось, тоже задаёт свои вопросы — в трещинах стен, в скрипах половиц и в шёпоте прохожих. Я больше не мог притворяться, что это просто слухи.